одиночку должен существовать. Если нежность не сработала, может быть, сработает то, что нежностью не притворяется. В трактире пограничного городка, где они ночевали, она велела позвать Торина и Рэйла. Не Каэля: ей хотелось доказать себе, что дело не в нём.
Они пришли вдвоём и остановились у двери: Торин, широкоплечий, с родинкой на скуле, и Рэйл, высокий, сухой, с тонкими пальцами музыканта. Они знали эту роль - не эту комнату, но такие, - и знали, как не мешать друг другу: прежняя Изольда, видимо, учила их экономить время.
— Не спрашивайте, - сказала она. - Не называйте меня по титулу. И ничего не говорите.
Они кивнули. Рэйл шагнул первым: его руки на её плечах были сухими и очень точными. Торин зашёл со спины. Изольда стояла между ними, выше обоих на голову, и думала: «Вот. Вот чего я хотела: руки, которые не спрашивают». Она чувствовала ремесло. Слышала, как Торин считает про себя; слышала, как Рэйл чуть сбивается - устал за день в седле. Руки были умелые. Она могла бы разжать каждую из них одним движением, и именно это знание держало её у самой поверхности, не пуская вглубь: она слишком отчётливо видела, кто здесь сильнее.
Рэйл выдохнул ей в шею - горячо, влажно:
— Госпожа.
Одним словом он разрушил всё. Машина не называла её. Машина не ждала, понравится ли. Машина не оставляла после себя человеческого вздоха, на который нужно ответить лицом.
— Мне душно, - сказала она.
Они остановились оба - мгновенно, будто слово было заклинанием. Руки отлетели, как от огня, и на их лицах Изольда увидела не обиду, а облегчение, и это было хуже всего: они тоже ждали, что она остановит. Именно то, что они могли остановиться, всё и губило.
— Благодарю, - сказала она. - Можете идти.
Они вышли. Дверь закрылась без звука. Изольда стояла посреди комнаты, одетая только в собственный рост, и дышала так, как дышит человек, поднявшийся по лестнице, которая никуда не вела.
Позже, одна, она наконец додумала мысль до конца. Дело не в грубости и не в нежности. Ни один из них не машина, которая не спрашивает, хочу я или нет; ни один не решение, принятое без неё. Даже когда они держали её слишком сильно, в этом «слишком» оставались двое мужчин, способных остановиться. А ей снилось то, что остановиться не может.
Хотелось сказать себе, что это симптом, что надо с кем-то поговорить. Вопрос, который пришёл следом, оказался короче любого диагноза: «А с кем?»
Через два дня они вернулись во дворец, и первая же ночь в собственной постели оказалась хуже всех дорожных. Лёжа без сна, она поймала себя на мысли настолько отчётливой, что не сразу поняла: додумала её не во сне. Можно попросить Лириэль. Ремни. Просто ремни - ничего больше, - чтобы почувствовать вес запястий, привязанных к чему-то, чего нельзя разжать усилием воли.
Мысль была логична ровно настолько, чтобы напугать сильнее любой нелогичной. Изольда села в постели так резко, как будто мысль имела вес и сбросила её с подушки. Приложила к лицу ладони - влажные, дрожащие, с частым пульсом под подушечками - и долго сидела так, дыша через пальцы.
— Нет, - сказала она вслух, в темноту. - Не её.
Лириэль была единственным человеком в этом дворце, которого она не могла позволить себе сделать соучастницей ещё раз.
На следующий вечер она позвала Каэля и сказала это одной фразой, пока не передумала:
— Мне нужно, чтобы ты меня связал.
Он не уронил ничего и не вскочил - замер так, как замирают на льду, когда слышат треск. Потом переспросил, потому что ослышаться
Эксклюзивное заведение