— Не так, как там. - Она смотрела в стену. - Я скажу слово, и ты остановишься. Сразу. Без вопросов и без обид. «Мне душно». Я уже знаю, что оно работает.
— Откуда?
— Проверила.
Он понял, на ком проверяла: она видела, как это дошло до его лица, как на секунду стало больно - и как он убрал эту боль, потому что сейчас было не время.
— Нет, - сказал он наконец.
— Каэль.
— Нет. - Он поднялся, прошёлся по комнате, остановился у окна. Руки у него дрожали, и он сунул их в карманы. - Вы не представляете, что просите. Не потому, что это страшно. Потому что я... - Он замолчал, и она впервые услышала, как у него ломается голос. - Я не хочу этого хотеть. Понимаете? Я не хочу, чтобы мне это нравилось, пока вы просите, потому что вам плохо.
Это было честнее всего, что он говорил за три месяца. Она подошла и положила ладонь ему на спину, туда, где лопатки были как два сжатых кулака.
— Тогда пусть тебе будет плохо, - сказала она. - Но сделай. Пожалуйста.
Он достал из ящика шёлковые шнуры; о существовании этого ящика, как выяснилось, он знал давно. Изольда легла и вытянула руки над головой. Он затянул первый узел на левом запястье - осторожно, не туго, - и она вдруг поняла, что не дышит.
Не боль: вес. Лёгкая шёлковая тяжесть на запястье, и тело вспомнило раньше неё: металл, ремни, лампы. Перед глазами встала белая комната, сердце ударилось о рёбра раз, другой, прошиб пот.
— Мне душно, - сказала она.
Он отдёрнул руки раньше, чем она договорила. Сорвал узел одним движением и обхватил её запястье ладонью - горячей, живой, человеческой - и держал, пока белая комната не ушла.
— Ещё раз? - спросила она, когда смогла говорить.
— Нет.
— Каэль.
Он долго смотрел на неё, потом молча взял шнур, и она увидела, что это не согласие, а отчаяние, которое научилось выглядеть как согласие.
Второй узел. Она держала слово «душно» во рту, как монету, которую можно выложить в любую секунду, и это знание - что можно - изменило всё. Шёлк лёг на запястья, привязанные к столбикам кровати, и она не дёрнулась. Она могла бы разорвать эти шнуры одним движением; она знала это так же отчётливо, как собственный пульс; и не стала. В этом было то, чего не было в кресле: там у неё забрали силу, а здесь она оставила её себе - и положила на ладони другому, как кладут нож рукоятью вперёд.
Каэль двигался осторожно и очень медленно, не позволяя себе ни секунды торопливости, и она видела, чего ему это стоит: жилка на виске билась, желваки ходили, а руки - большие, умелые, дрожащие - касались её так, будто он боялся, что она в любой миг исчезнет. Он сдерживался. Она видела это; и в какой-то момент, не выдержав, потянула шнуры - и он, вздрогнув, перестал. Дальше не было ни слов, ни счёта, ни белой комнаты - только его дыхание рядом и шёлк, державший её ровно настолько, насколько она позволяла.
Когда он развязал её, на запястьях остались тонкие розовые полосы, и он смотрел на них с таким лицом, будто это были его собственные раны.
— Это было... - начал он.
— Знаю.
Это было не то. Это было почти то. И от этого «почти» она не могла уснуть до рассвета: впервые она отдала контроль - сама, без кресла - и ничего не сломалось.
7. Мерка
Разговор с Лириэль, в котором она наконец сказала правду, случился на исходе
Однажды в путешествии