боялась собственной силы, и ладонь легла так бережно, словно он был из тонкого стекла. Под кожей билось сердце - быстро, неровно. Он тоже боялся. Эта мысль неожиданно успокоила её больше, чем что-либо за весь день.
Его рука поднялась и остановилась на волоске от её щеки. Не коснулась. Ждала. Изольда повернула голову сама и прижалась лицом к раскрытой ладони, и это было первое решение, принятое ею самой.
Поцелуй оказался неожиданнее всего, что могло последовать за ним: остальное можно было принять за ремесло, поцелуй - нет. Он был неторопливым, внимательным, с привкусом вина и осторожности, и в какой-то момент она поймала себя на том, что наклоняется всё ниже, а он тянется к ней на носках, неловко и трогательно, - и от этого усилия, маленького и честного, что-то в ней дрогнуло и подалось.
«Тише», - подумала она, и шары света послушно сжались, оставив комнате один янтарный полумрак.
Она узнавала его, как слепой узнаёт чужой город, - ладонями. Линия плеч. Тонкий шрам над лопаткой: она спросила о нём шёпотом, и он ответил, что в двенадцать лет упал с крыши конюшни и гордился тем, что не заплакал. Родинка у ключицы. Мышцы на спине, вздрагивавшие под её пальцами, как вздрагивает шкура лошади под первым прикосновением. Он закрыл глаза, и ресницы чуть дрогнули. Одежда ушла последней, как уходит ненужное слово из фразы, которую уже поняли. Шёлк простыни был прохладным, его ладони - горячими, и между этими двумя температурами, как между берегами, медленно шла река.
Время потеряло ровность. Тяжесть и невесомость вместе. Его дыхание у самого уха и её собственное имя, чужое, произнесённое шёпотом и звучавшее странно, как слово на незнакомом языке, который вдруг начинаешь понимать. Ладони, которые просили, а не требовали. Она боялась сжать сильнее, и он смеялся ей в плечо: «Не бойтесь. Я крепче, чем выгляжу». Где-то под рёбрами шевельнулся тонкий испуганный голос: «Ты не умеешь быть такой. Ты не умеешь не извиняться», - и она не стала ему отвечать, а только сильнее прижалась к тому, кто держал её так, будто она могла рассыпаться. Голос замолчал. Хотя бы телом.
Потом дыхание сбилось - на середине вдоха, там, где не хватает ступеньки, - и на секунду она перестала понимать, кто именно сорвался: та, что приказывала, или та, что всю жизнь боялась попросить. Шары света погасли совсем, все разом, как задержавшие дыхание вместе с ней.
Каэль не ушёл сразу. Он лежал на боку и смотрел на неё, и его рука поднялась, чтобы убрать прядь с её лица, - и остановилась на полпути. Он убрал её, как убирает человек, пойманный на чём-то недозволенном.
— Можешь идти, - сказала Изольда. Голос нашёлся не сразу; внутри ещё дрожал тонкий извиняющийся отзвук, которому не было места в этой комнате.
Каэль поклонился, собрал одежду и направился к двери. На пороге остановился.
— Ваше Величество... Обычно вы призываете двоих. Или троих. - Он говорил небрежно, как говорит человек, который долго готовил фразу и не хочет, чтобы она звучала готовой. - Остальные королевы соревнуются в этом друг с другом, и вам приходилось держать марку. Я удивлён, что сегодня только я. - Он помедлил. - Не подумайте, что я жалуюсь. Я не имею права.
Это «не имею права» он произнёс чуть быстрее остального. Изольда приподняла бровь: значит, у этого тела была норма, и она нарушила её не из вкуса, а из неумения. И значит, у человека, стоявшего в дверях, было что-то вроде мнения об этом.
— И?
— Ничего, госпожа. Заметил. Вы сегодня другая. Как будто ещё не совсем
Тимур и его команда IV. Этюды в розовых тонах. Этюд 1. Бурый