Он не читал — он просто это знал. Как знал, что свет ровный, а тела нет.
Трое суток.
Трое.
Он попробовал — не руками, не голосом, а тем единственным, что у него было, — потянуться к ней. Туда, где тёплая тяжесть, где её плечи, где запах кофе, где кружево под синей юбкой. Потянуться — и не достать. Стена. Нет — не стена. Просто ничего. Нечего тронуть.
Он подождал. Каким образом сознание, у которого нет тела, может «подождать» — он не знал. Но оно подождало.
И потянулось снова.
На этот раз — что-то. Далёкое. Как голос за стеной, в который не разберёшь слов, но чувствуешь, что он есть. Он подтянулся к этому «чему-то», и оно приблизилось — медленно, по частям.
Свет. Не тот, ровный — другой. Офисный. Окно слева. Монитор.
Она.
Её руки на столе, сложенные. Её плечи — опущенные, не напряжённые, а скорее опустившиеся, как у человека, который устал держать что-то и больше не держит. Её дыхание — ровное, но мелкое. И пустота. Он почувствовал её пустоту — как чувствуешь сквозняк, когда дверь открыта, а за ней никого.
Он осторожно тронул. Не приказом, не толчком — просто присутствием. Как кладут ладонь рядом с чужой рукой на столе — не касаясь, но так, чтобы она знала.
Елена вздрогнула.
Не телом — внутри. Что-то сдвинулось в пустоте, где минуту назад ничего не было. Она подняла голову. Посмотрела в монитор. Потом — просто перед собой. В воздух.
Тяжесть вернулась. Не сразу — по каплям. Сначала — только тёплый край. Потом — глубже. Потом — всё. Пустота заполнилась, и от этого её плечи поднялись, и дыхание стало глубже, и пальцы на руках разжались.
Она не улыбнулась. Но внутри что-то сделало то, что делает человек, когда открывает дверь, за которой стоял кто-то, кого он не ждал, но по кому скучал.
Она закрыла глаза. Потом открыла.
— Ну ладно, — сказала она внутрь. — Оставайся.
Тишина. Потом — мягко, почти виновато — тепло. Не слова. Просто тепло. И оно было именно там, где раньше была пустота, — и края у него не было.
— Только не говори мне, что делать, — добавила она.
Тепло не ответило. Просто было.
— --
После обеда она встала и пошла к кабинету Андрея Викторовича. Дверь была приоткрыта. Она постучала костяшками.
— Да?
Он сидел за столом, в рубашке с закатанными рукавами. Когда она вошла, он поднял на неё глаза и на секунду задержал взгляд — ниже лица, на юбке, на разрезе. Потом быстро вернулся к её глазам.
— Андрей Викторович, — сказала она, входя и прикрывая дверь. — По графику совещаний. Есть пара вопросов.
Она подошла к столу, положила папку. Вместо того чтобы остаться с другой стороны, обошла стол и встала рядом с его креслом — близко, так что её бедро почти касалось его плеча.
Он не отодвинулся.
Она наклонилась над бумагами, якобы показывая строку, и в этот момент её рука легла ему на бедро. Не случайно. Ладонь легла полностью, пальцы чуть сжались на ткани брюк.
Он замер. Дыхание на мгновение остановилось.
— Вот здесь, — сказала она тихо, и её пальцы медленно поползли выше по его бедру, к краю. — Можно сдвинуть на неделю. Или оставить.
Её ладонь добралась до внутреннего края бедра. Она не убирала руку. Наоборот — чуть сильнее прижала, и в то же время сама чуть подалась вперёд, так что её грудь оказалась совсем близко от его лица, а юбка натянулась.
Он сглотнул. Его собственная рука, которая лежала на подлокотнике, дёрнулась — и легла ей на бедро, поверх юбки. Пальцы сжались.
Выходные в деревне