В комнате Артём стоял у стола с камерой, и жёлтый свет лежал на его голой груди и на рёбрах. Алина прошла мимо него к подоконнику, и тесьма ни на шаг не сбилась, а мышцы под кожей перекатывались при каждом шаге. Артём не отвёл глаз. Когда она остановилась у окна, он сглотнул.
— Ну? — Она оперлась ладонью о подоконник и повернула голову. — Как ты хочешь, чтобы я встала?
— Ммм. — Артём прочистил горло. — А можно лицом к окну? Руки на подоконник. И чуть наклониться, чтобы спина прогнулась.
— Так? — Она согнулась в поясе, положила ладони на дерево и выставила бёдра назад. — Или ниже?
— Ниже. Ещё чуть. Вот. — Затвор щёлкнул. — И оглянись на меня.
Подоконник холодил ладони. Спина прогнулась до тянущей боли под лопатками, икры и бёдра напряглись, тесьма врезалась между ягодицами, и каждый вдох приподнимал таз на полпальца. Лампа припекала кожу над поясницей. Перед лицом чернело стекло, и в нём поверх городских огней висела его фигура с камерой у лица. Алина оглянулась. Она прикинула, что видит сейчас он: линию от лопаток до тесьмы и всё, что лежит ниже, и прогнулась ещё на полпальца.
Затвор щёлкнул ещё дважды.
— Теперь... эээ... — Артём покрутил головой и усмехнулся, не найдя ответа. — Стул. Сядь на него верхом, лицом к спинке. Грудью на неё, подбородок на руки.
Алина перекинула ногу через сиденье. Дерево упёрлось в промежность, шершавое и тёплое от лампы; спинка вдавилась в грудь, и под майкой плоть выдавилась над перекладиной. Холод от дерева проходил сквозь тонкую ткань и отдавался ниже, глухо и горячо. Подбородок лёг на скрещённые руки.
— Это для архива, да? Личного.
— Для меня, — ответил он, и голос треснул на последнем слове.
— Вот и пусть так и останется. — Алина прищурилась в объектив. — Только для тебя.
Между кадрами левая рука Артёма ныряла в джинсы, поправляла там и возвращалась на камеру. На третий раз Алина перестала смотреть в стекло.
— Теперь на стол, — сказал он. — Сядь на край и откинься на руки. Колени... — Он запнулся и сдался. — Шире.
Алина смахнула ноутбук в сторону и села на ламинат, прохладный и скользкий под голыми ягодицами. Ладони упёрлись позади, локти распрямились, грудь вышла вперёд, и майка потянулась вместе с ней. Колени разошлись. Лампа вычертила на коже между бёдер тонкий чёрный треугольник и грела внутреннюю сторону коленей, и кожа там пульсировала в такт затвору, а между бёдер набухло влажное тепло, и она не свела колени.
— Тём, а позы ты откуда берёшь? Я же вижу, что это не по учебнику.
— Ну... — Он хмыкнул, не отрываясь от видоискателя. — Интернет большой.
— Тём. — Алина наклонила голову. — Штаны мешают, да? Ты за десять минут пятый раз там что-то перекладываешь. Давай до трусов, мне не жалко. Я перед тобой почти голая сижу, а ты в наглухо застёгнутом, это нечестно. И заодно привыкай: мне тебя потом снимать.
— Прямо сейчас? — Он посмотрел на камеру, на джинсы, на неё.
— Прямо сейчас.
Артём поставил камеру на стол рядом с её коленом, расстегнул пуговицу, дёрнул молнию, сбросил джинсы и отпихнул ногой к двери. Остался в серых плавках и в носках. Руки он опустил вдоль тела.
Ткань натянулась. Ствол лёг вдоль паха наискось, толстый, длинный, головка упёрлась в резинку и оттянула её от живота, и под тонким трикотажем проступил каждый бугор и каждая вена. Взгляд Алины прошёл от пупка
Абонент временно недоступен