каждую нитку, и крупные тёмные соски читались сквозь неё так же отчётливо, как и чашка.
— Интересный фокус, — сказала Алина.
— Ага, — сказал Артём.
Она листала кадры один за другим. На третьем хвост лёг ей на шею, на пятом была видна его тень на её плече. Он стоял так близко, что она чувствовала тепло его руки у своего локтя, и ни один из них не сделал шаг в сторону.
— Свет есть ещё минут десять, — сказал он негромко.
— Тогда снимай.
Алина вернула ему камеру, подняла с подоконника кружку и пошла на метку. Хвост на затылке коснулся шеи, там, где только что были его пальцы.
К последним кадрам простыня на окне уже только затеняла комнату: розовый свет за ней выцвел до серого. Артём отложил камеру, содрал простыню с карниза и бросил на стул, и в окно хлынули сумерки: синие крыши напротив, редкие огни в чужих кухнях. Он нашарил на столе лампу, повернул абажур к Алине и щёлкнул выключателем. Жёлтое пятно упало ей на грудь и на бёдра, а всё, что лежало за ним, потонуло в темноте.
— Хватит, наверное, — сказал он и поднял камеру к животу. — Слушай, Алин... ммм. Мне бы ещё несколько кадров. Не для курсовой, а для себя. Ну, в общем, чтобы осталось.
Алина отпила из кружки, не торопясь; чабрец прошёлся по языку горечью.
— Для себя, — повторила она. — Весь вечер таращишься на мои сиськи и на мою жопу, пацанам про них рассказывал, а теперь ещё и на память хочешь. Ладно. Но у меня условие. Пацанам ты это не показываешь и не хвастаешься, понял? Только для тебя лично. И я тоже хочу снимки для себя, твои. Какие захочу и когда захочу, без торга. Согласен?
— Мои? — Артём моргнул. — Эээ... в каком смысле?
— В прямом. — Она поставила кружку на подоконник. — Раз у нас сделка, то я хоть оденусь для тебя как следует, чтобы тебе нашлось на что смотреть. Не уходи.
— Хорошо, — сказал он ей вслед, с запозданием, когда она уже вышла в коридор.
Дверь спальни распахнулась под её ладонью на две ширины, и Алина не потянулась её прикрывать. Люстра ударила по глазам белым светом, зеркало на шкафу поймало комнату целиком, а в узкой полоске коридора, которую оно отражало, шевельнулась тень.
Она расстегнула пуговицу на джинсах и замурлыкала обрывок песни мимо нот. Молния разошлась с долгим зубчатым шорохом. В коридоре скрипнула половица и замерла; Алина запела громче, и половица больше не подавала голоса. Она поддела пальцами пояс, спустила джинсы с бёдер, переступила. В зеркале, в просвете между косяком и дверью, блестел глаз. Он не моргал.
Алина повесила джинсы на спинку стула и разгладила ладонью одну штанину, потом вторую. Глаз в просвете сместился вслед за её руками. Когда она нагнулась к нижнему ящику комода, тень подалась вперёд, и рядом с глазом показались скула, ухо и пряди кудрей.
Ящик заедал. Она выдвинула его, нагнувшись с прямой спиной, и держалась так, пока пальцы перебирали бельё на дне. Чёрные стринги лежали с неоторванной биркой. Алина сдёрнула бирку зубами, стащила обычные трусы, бросила их комом в корзину, шагнула в тонкую полоску ткани, натянула её по бёдрам и подправила пальцем там, где тесьма впилась в кожу. Из коридора донёсся короткий выдох, такой, каким давятся. Она продолжила напевать, и ни разу не повернула голову к двери.
Майку она оставила, поправила лямку и хвост и посмотрела в зеркало на своё лицо, только на лицо. Тень у косяка успела исчезнуть раньше, чем она
Принцесса бомжей