к простыне и отступила. Свет лёг ей на ключицы и на грудь тёплой ровной полосой, и майка в нём почти пропала: кожа светилась сквозь ткань, и только по вырезу и по лямкам оставалась тонкая белая линия. Артём щёлкнул один раз и опустил камеру.
— Кружку можно ниже? Примерно к груди. Пар сейчас в лицо идёт, он тебя съедает, а так пойдёт вдоль подбородка.
Алина опустила кружку. Влажное тепло пробралось сквозь ткань, и там, куда доставал пар, майка потемнела и прилипла к коже. Она чуть сменила хват, чтобы не обжигало пальцы, и мягкая тяжесть груди над краем кружки качнулась вместе с рукой. Артём сглотнул и поднёс камеру к лицу.
Разговоры про свет кончились где-то на третьем кадре. Артём двигался вокруг молча: приседал, выпрямлялся, шагал вбок, и в паузах между щелчками было слышно, как он выдыхает носом. Иногда он ронял «ага» или «ещё чуть», и голос у него был ниже, чем в начале.
Через несколько кадров руки у неё уже затекли. Локти прижались к бокам, кружка съехала к животу, и плечи пошли вперёд, как у человека, который стоит на сквозняке.
— Алин, плечи.
— Помню, помню. — Она улыбнулась, подняла кружку обратно к груди, обхватила её обеими ладонями и выпрямилась, не спеша, на вдохе, до конца. Затвор не щёлкнул. Она слышала, как он дышит за камерой, и чувствовала его взгляд на груди так же отчётливо, как жар от кружки. Подбородок поднялся сам. Только когда затвор наконец щёлкнул, она позволила себе выдохнуть.
— Вот, — сказал он. — Вот так.
Прядь выбилась из хвоста и прилипла к шее, как раз там, куда она недавно пшикнула духами. Артём опустил камеру.
— Можно?
— Можно.
Он шагнул через полосу света, и тень от него легла ей на плечо. Подцепил прядь двумя пальцами, осторожно отлепил от кожи и убрал за ухо. Кончики пальцев скользнули по шее, под самым ухом, и задержались там на секунду дольше, чем нужно, чтобы просто убрать волосы. От него пахло стиральным порошком и чуть-чуть потом. Кружка в руках Алины дрогнула, и пар качнулся.
Она не отодвинулась. На карнизе напротив голубь шумно переступил с лапы на лапу, и Алина смотрела на него, не мигая, пока под ухом, в том самом месте, где только что были его пальцы, бился пульс.
— Готово, — сказал Артём и отступил, и в комнате вдруг стало просторнее. — Можно ещё одну? Опереться спиной на подоконник. Чуть прогнуться, чтобы пар шёл вверх.
— Холодно будет.
— Я быстро.
Подоконник упёрся ей в поясницу полосой холода. Чтобы удержать кружку на нужной высоте, пришлось выставить вперёд бёдра и грудь. Майка при каждом вдохе тянулась по коже, и мокрое пятно от пара расползалось шире. Артём присел перед ней на колено, камера почти упёрлась ему в скулу, и она слышала его дыхание: ровное, но слишком глубокое для человека, который просто стоит.
Щёлк. Щёлк. Щёлк.
Потом он опустил камеру и не сразу встал.
— Может, уже хватит? — спросила Алина.
— Давай сначала посмотрим, что получилось. — Он поднялся и протянул ей камеру, торопливо, как человек, которому самому не терпится. — Мне самому интересно, что я там нащёлкал.
Она поставила кружку на подоконник, взяла камеру и повернула экран к себе. Артём встал рядом и тоже наклонился к экрану.
Кадр был тёплый, с розоватым светом и тёмными деревьями за простынёй. В центре, на уровне груди, висела кружка, и пар от неё шёл вверх резкими тонкими нитями. Лицо стояло позади, размытое мягким пятном. Но резкость не ушла и дальше кружки: на мокрой, прилипшей к коже майке она вытянула
Отчаяние