Они замерли, покраснели и уткнулись в станок. А он вернулся ко мне. Его рука снова гладила мой живот, спускаясь ниже, к лобку.
— Не отвлекайся, — сказал он уже тихо, только для меня. Я замерла, стараясь не показывать виду.
— А теперь ложись на пол. Покажем растяжку.
Я легла на спину.
Паркет был тёплым, гладким, пахло канифолью и деревом. Он встал надо мной, наклонился, взял меня за правую ногу, поднял вверх. Я почувствовала привычное растяжение — мышцы тянуло, но приятно. Его лицо было близко, я чувствовала его дыхание — горячее, с запахом кофе и чего-то мужского.
— Раздевайся, — сказал он тихо.
Я замерла. Сердце колотилось. Но он не ждал — сам стянул с меня трико через голову, одним движением. Ткань скользнула по коже, по груди, по животу. Я осталась голой в одних балетках. Воздух в зале показался прохладным, соски затвердели. Я прикрылась руками, но он убрал их.
— Не прячься, — сказал он. — Ты красивая.
Я смотрела в потолок, боясь встретиться с ним взглядом. Краем глаза увидела Марину и Свету. Они замерли у станка, смотрели на меня. Не удивлённо. Словно ждали. Света прикусила губу, Марина отвела взгляд, но тут же вернула его обратно.
— И вы тоже, — сказал он им, не оборачиваясь.
Они замешкались на секунду. Потом Марина расстегнула пуговицы в паху и сняла трико — быстро, без лишних движений. Осталась в одних балетках, обнажённая, с маленькой грудью и острыми ключицами. Света — чуть дольше, её пальцы дрожали, но она справилась. Пышная грудь вывалилась из трико, и она прикрылась руками, но Алексей Петрович покачал головой.
— Не надо. Продолжай.
Она опустила руки. Обе остались голыми, только в балетках.
Я лежала на спине, голая.
Он опустился на колени рядом со мной. Паркет скрипнул под его весом. Я лежала на спине, голая, в балетках, и смотрела в потолок. Его рука легла на мой живот — горячая, тяжёлая. Пальцы медленно скользнули вверх, к груди, обвели сосок, потом спустились вниз, по бёдрам, по ногам. Я вздрогнула, когда он коснулся внутренней стороны колена. Мышцы сами напряглись. Я закрыла глаза, но видела всё — через кожу, через дыхание, через пульс, который отдавался в висках.
Марина и Света стояли рядом. Я чувствовала их взгляды, даже не открывая глаз. Марина — тонкая, как тростинка, с маленькой грудью и острыми ключицами, которые выступали при каждом вдохе. Её тело было как струна — каждая мышца прорисована, живот плоский, бёдра узкие. Она не двигалась, только сжимала и разжимала пальцы у бедер.
Света — другая. Пышная грудь, округлые бёдра — не балетные, но красивые. Её кожа была бледной, почти прозрачной, соски большие, тёмные, уже затвердевшие. Она стояла, не прячась, но я видела, как дрожат её руки. Она боялась. Или ждала.
— Встаньте в круг, — сказал он.
Голос спокойный, как на уроке. Но в нём слышалось что-то ещё — команда, от которой не отказываются.
Я открыла глаза, села, встала. Ноги дрожали, но я держалась. Мы встали в круг — три голые девушки в балетках, и он между нами. Я чувствовала тепло его тела, когда он проходил мимо. Воздух в зале стал плотным, тяжёлым. Пахло потом, канифолью и ещё чем-то — страхом, возбуждением, тем, что вот-вот случится.
Он встал в центр круга. Обвёл нас взглядом — медленно, изучающе.
— Сегодня будем раскрепощать тело, — сказал он. — Это важно для танца.
Он подошёл к Марине, взял её за руку. Она вздрогнула, но не отстранилась.
Марина — худощавая, с маленькой грудью и острыми ключицами. Её тело было как струна —
Как я была рабыней