Катя перевернулась на спину, поправила топ (не завязывая, так и оставив открытой спину) и спокойно ответила:
— Да, пару раз бывали. На нудистском пляже. Нам понравилось.
Тут Пётр Ильич оживился. Его глаза заблестели ещё ярче, он даже привстал на стуле, опираясь на трость.
— Ого! — воскликнул он, и в голосе его послышались нотки, которых я раньше не слышал — что-то среднее между восхищением и старческой, похотливой завистью. — В моей-то молодости у всех баб были закрытые купальники, лифчики эти, трусы до пупа... Особо не поглазеешь. А тут, значит, голышом загорают? Ну молодёжь, ну дают!
Он засмеялся — дребезжащим, старческим смехом, но глаза его оставались серьёзными, жадными. Он не сводил взгляда с Кати, с её полуобнажённого тела, с плавных линий, открытых взору.
Мы с Катей переглянулись. Я улыбнулся, пытаясь перевести всё в шутку:
— Ну, это дело такое... Для смелых.
— А чего тут смелого? — не унимался Пётр Ильич. — Тело красивое — чего его прятать? Я вот в вашем возрасте... Эх, да что теперь вспоминать.
Он махнул рукой, но не успокоился. Наоборот, его энтузиазм только разгорался.
— Слушайте, а давайте сейчас сходим! — вдруг предложил он, обращаясь ко всем сразу, но глядя при этом на Катю. — Раз для вас это не впервой, чего тут лежать, слушать детский крик и на этих толстых тёток смотреть? Там, говорят, красота, природа, море чистое... И народу нет. Вот где настоящий отдых!
Михаил хмыкнул:
— Батя, ты чего разошёлся? Тебе-то зачем? Подглядывать, что ли?
— А хоть бы и подглядывать! — ничуть не смутился старик. — Я старый, мне можно. Мне уже ничего не светит, так хоть глаза порадую. — Он хитро прищурился и посмотрел на Катю. — Вы же не против, красавица, если старик полюбуется? Я культурно, без рук. Посижу в сторонке, на природу посмотрю... и на вас заодно.
Катя рассмеялась — но смех этот был каким-то натянутым, наигранным, не тем искренним, раскованным смехом, каким она отвечала Руслану или даже Михаилу. Она повела плечом, будто отгоняя назойливую муху, и ответила, стараясь сохранить лёгкость в голосе:
— Ой, Пётр Ильич, ну что вы... Я, наверное, не готова сегодня к таким экспериментам. Честно говоря, желания особого нет.
Она повернула голову и посмотрела на меня — вопросительно, ища поддержки. В её глазах я увидел то, чего не замечал раньше: дискомфорт, почти отвращение. И дело было не в похотливом взгляде как таковом — к этому она уже привыкла, даже научилась получать от этого удовольствие. Руслан смотрел на неё с хищной, но уважительной страстью. Михаил — с грубой, животной, но какой-то своей, «родной» похотливостью. Но взгляд Петра Ильича был другим. В нём не было ни уважения, ни животной силы — только старческая, липкая, почти беспомощная жадность, от которой хотелось прикрыться и отодвинуться подальше. Он смотрел на неё так, будто пытался насмотреться на всю оставшуюся жизнь, впитать каждую деталь.
Я уже открыл рот, чтобы поддержать её, сказать: «Да, правда, в другой раз», — но тут в разговор вклинился Михаил. Он, видимо, не заметил её дискомфорта или просто не придал ему значения.
— Да ладно тебе, Кать! — воскликнул он, отмахиваясь полотенцем. — Пляж там реально классный. Я был пару раз. Песок белый, вода прозрачная, скалы красивые. Никто не мешает, можно покупаться, позагорать в своё удовольствие. Хорошо проведём время!
Он говорил искренне, с энтузиазмом, и я видел, как Катя колеблется. Ей явно не хотелось идти, но и обижать отказом тоже было неловко. А я... я застыл в
Суккуба