он уже тянулся к крему, заставило её замешкаться. Она колеблется. Отказать? Грубо? Но он же просто помогает. Старый человек. Гость. Ей неудобно. И муж, который ушёл с мужиками, будет недоволен, если она нахамит. Она уже видела его реакцию на её жалобы.
— Да что ты, что ты, — старик уже взял тюбик, не ожидая ответа. — Спина длинная, самому неудобно. А я мигом.
Он опустился на край её лежака, и Катя почувствовала, как резина прогнулась под его весом. Теперь отказывать было ещё сложнее. Она замерла, понимая, что согласилась молчанием. Попалась. В эту ловушку вежливости, из которой нет выхода, не обидев человека. И уже ненавидя себя за это.
Он выдавил крем на её спину — холодная, липкая масса растеклась между лопаток, и его ладони, морщинистые, горячие, накрыли её кожу. Стал растирать. Медленно, с нажимом. Не слишком быстро, но и не как массажист — с той едва уловимой, но отчётливой интимностью, когда обычная услуга перестаёт быть услугой.
— Вот так, вот так, — приговаривал он. — Кожу беречь надо. У тебя такая нежная...
Она убеждает себя, что показалось. Ну, старый человек, неуклюжий. Может, он просто так двигается, из-за возраста. Неудобно же со спины. Она зажмурилась, пытаясь отключиться, почувствовать только солнце, только песок, только море.
Но потом его руки спустились ниже. До поясницы. И она почувствовала, как его пах — мягкий, дряблый, но определённо движущийся — коснулся её ягодиц. Сначала мельком, будто случайно. Она замерла. Дыхание перехватило. А потом поняла — не показалось. Он двигался. Специально. Ритмично, с каждым наклоном вперёд, проведя ладонями по её спине, его таз прижимался к её попе. Твёрже, чем могло быть случайно.
«Крикнуть? Встать?» — мысли заметались, как загнанные звери. Но что она скажет? «Старик ко мне прижался»? Михаил заступится за отца, скажет, что показалось. Руслан промолчит или пошутит. А муж? Муж, который ушёл сейчас с ними за пивом, оставив её здесь. Муж, который в прошлый раз сказал «тебе показалось». Ему она может рассказать? Он поверит? Или снова скажет, что она преувеличивает, что старик просто помогал, что она сама виновата, что накручивает?
Она лежала, стиснув зубы, чувствуя, как его руки уже не растирают крем, а просто... гладят. Ласкают. Пальцы проходятся по краю трусиков, задерживаются на пояснице, спускаются ниже. Ненавидя себя за то, что молчит. Ненавидя его за то, что он это делает. И — внезапно, остро — ненавидя мужа. За то, что он ушёл. За то, что её защищать некому. За то, что если она сейчас вскочит и убежит, она останется виноватой — в истерике, в неуважении к старому человеку, в том, что не смогла «просто перетерпеть».
Она лежала и ненавидела. Себя, его, всех. И чувствовала, как по спине текут капли не впитавшегося крема — или это пот? Или слёзы, которым она не дала вылиться? Она не знала. Она просто ждала. Когда это кончится. Когда он уйдёт. Когда муж вернётся, чтобы она могла сделать вид, что ничего не случилось.
— Думаю, хватит, — сказала она как можно спокойнее, чувствуя, что голос предательски дрожит. — Крем уже впитался. Спасибо.
Она ждала, что он сейчас встанет и уйдёт. Но Пётр Ильич и не думал останавливаться. Он медленно, с явной неохотой, убрал руки с её спины, но вместо того чтобы подняться, его ладони скользнули ниже. Он спустился чуть вниз по лежаку, переместившись ближе к её икрам, и теперь сидел сбоку от её ног.
И снова выдавил на ладонь порцию крема.
— А ножки? — спросил он с невинным видом. — Ножки тоже загорают. И
Все о сексе БИ пары(В кабаке)