И, не дожидаясь ответа, его руки легли ей на ягодицы. Он начал растирать крем по её бёдрам — медленно, с наслаждением, сжимая упругую плоть своими старческими пальцами. Его ладони ходили кругами, то поднимаясь к самой ягодице, то спускаясь к подколенной впадине, каждый раз задевая, касаясь, поглаживая те места, которые трогать было совсем не обязательно. Он делал это с видом профессионального массажиста, но каждое его движение было пропитано старческой, жадной похотью.
И именно в этот момент она поняла, что черта пройдена. Это было уже не «помощь помазать спину». Это было совсем другое. Но что ей сделать? Вскочить? Устроить скандал на пляже при людях, которые и так уже смотрят? А потом объяснять мужу, который только что назвал её преувеличивающей? Она разрывалась между отвращением и бессилием, и это молчание, это терпение казалось ей теперь предательством самой себя. Но другого выхода она не видела. Только лежать, стиснув зубы, и ждать, пока он закончит. Или пока кто-нибудь не вернётся.
Спустя некоторое время, когда мы уже подходили к пляжу с бутылками пива и сидра в руках, я заметил, как Пётр Ильич, сидевший на краю лежака рядом с Катей, вдруг резво, с неожиданной для его возраста прытью, поднялся и пересел обратно на свой стул. Что-то в этом движении показалось мне странным, но я не придал значения — мало ли, может, спина затекла или солнце припекло. Мы подошли, раздали напитки, плюхнулись на полотенца. Катя взяла сидр, приподнялась на локте и сделала несколько глотков. Лицо её было спокойным, но в глазах я уловил какую-то тень — не грусть даже, а отстранённость, будто она смотрит на всё происходящее откуда-то издалека.
— Ну как вы тут без нас? — спросил я, открывая своё пиво.
— Нормально, — ответила она коротко, даже не улыбнувшись. — Загорали.
Пётр Ильич, сидевший на стуле с довольным видом, тут же встрял в разговор:
— Да мы тут культурно отдыхали, разговаривали. Я Катеньке про молодость рассказывал. Она девушка воспитанная, слушала старика. Не то что нынешняя молодёжь — всё в телефонах сидят.
Он засмеялся своим дребезжащим смехом, но Катя даже не улыбнулась в ответ. Просто отвернулась и легла на живот, уткнувшись лицом в полотенце. Остаток дня мы провели на пляже. Болтали о всякой ерунде, пили пиво, купались. Руслан травил байки, Михаил рассказывал про свои дальнобойные приключения, Пётр Ильич вставлял комментарии из прошлого века. Катя была тихой, почти не участвовала в разговорах, но я списывал это на усталость после нашего бурного утра в заброшке. Да и пиво с сидром делали своё дело — мы все были расслабленными и слегка пьяными. Когда солнце начало клониться к закату, мы собрались и пошли обратно через лес. Катя всю дорогу молчала, держалась чуть поодаль, но я не придал этому значения — мало ли, устала или задумалась.
Дома мы приняли душ, переоделись и спустились к ужину. На веранде уже накрывали стол, пахло мясом и овощами на гриле. Катя была всё такой же тихой, почти не притрагивалась к еде, отмалчивалась. Я уже начал замечать, что что-то не так, но решил не лезть с расспросами при всех. Уже в комнате, когда мы остались одни и я развалился на кровати, чувствуя приятную усталость и лёгкое опьянение, Катя села рядом. Её лицо было серьёзным, даже напряжённым.
— Слушай, — начала она негромко, — я должна тебе кое-что рассказать. Про сегодня. Пока вас не было.
Я лениво повернул голову:
— Что случилось?
Она помолчала, собираясь с мыслями, потом выпалила:
Зигзаги жизни