проходящий мимо, замедлял шаг. Взгляды — быстрые, оценивающие, залипающие — скользили по ней с головы до ног. Кто-то просто оборачивался вслед, провожая её взглядом, пока мы не скрывались в толпе. Она была в тех самых коротких спортивных шортах, которые сидели на ней так, будто были сшиты по мерке, и с каждым шагом из-под тёмной ткани выглядывала полоска загорелой, упругой плоти ягодиц. Её ноги казались бесконечно длинными, а тонкий топ оставлял открытой талию и часть спины.
И что поражало больше всего — её реакция. Вернее, её отсутствие. Она не сутулилась, не пыталась прикрыться, не ускоряла шаг. Она шла своей лёгкой, чуть покачивающейся походкой, иногда улыбаясь чему-то своему, и, казалось, даже не замечала этого внимания. Но я-то знал её. Знавал каждую тень на её лице. И сейчас, в уголках её губ, в том, как она чуть прямее держала спину, в самом её сияющем, расслабленном виде, читалось нечто иное. Она не просто не замечала — она кайфовала.
Кайфовала от этой всеобъемлющей, немой аудитории, от осознания своей неотразимости. Это был тот самый кайф, что зажигал её глаза на нудистском пляже, только теперь растворённый в повседневности, ставший её новой кожей. И этот кайф передавался мне. Вопреки воле, противно всем моим тревогам, я чувствовал, как знакомое, тёмное тепло разливается по низу живота. В штанах начало набухать, шевелиться. Вид того, как она, моя, сводит с ума незнакомых мужиков, по-прежнему обладал надо мной чёрной, животной магией. Меня заводило её бесстыдство, её власть, которую я по-прежнему считал своей производной. Я позволил этому случиться. Я раскрыл этот цветок.
Но именно в этот миг физического отклика, когда возбуждение грозило затмить всё, в голову начали сыпаться тревожные, холодные мысли. Они пробивались сквозь туман желания, как ледяные иглы. А что, если я открыл ящик Пандоры? Этот «новый опыт»... Он ведь уже не ограничивается пляжем или условной игрой. Он просочился в обычную жизнь. В её походку, в её взгляд, в её отношение к себе. Она учится получать кайф от внимания вообще, без моего прямого разрешения на каждый взгляд. А что дальше?
Страх сжал горло. Да, меня возбуждает смотреть, как моя жена с другим. Но это было как острый перец — щекочущий, обжигающий в малых дозах, но способный убить, если есть его ложками. Я не хотел, чтобы это стало нашей постоянной диетой. Я не хотел, чтобы другие стали для неё нормои, а я — лишь скучным, привычным фоном, тем, кто всегда рядом, но от кого уже не ждут ничего нового. С таким успехом я вовсе стану не интересен ей, — пронеслось в голове леденящий мыслью. Она уже научилась получать оргазм от восхищения толпы и грубых рук незнакомца. Что я могу предложить ей в ответ? Старую, проверенную нежность?
Она уже казалась преснои в сравнении с этим адреналиновым коктеилем. Этот страх — страх быть вытесненным, стать ненужным в её новом, ярком мире — оказался сильнее мимолётного возбуждения. Он прогнал тепло, оставив после себя пустоту и решимость. Надо было что-то делать. Сейчас. Пока иллюзия контроля ещё не растаяла окончательно.
Именно поэтому, когда мы остановились у парапета, и она беззаботно смотрела на проплывающие катера, я почувствовал, как сердце начинает биться чаще не от желания, а от тревоги и необходимости действовать. Я решил сделать примирительный шаг — не просто формальное перемирие, а попытку всё исправить, всё вернуть. Остановить этот поезд, пока он не унёсся в пропасть, где для меня уже не будет места.
— Прости меня. За последние дни. За свою раздражительность, за... за то, что на
Несколько НАШИХ часов