Это врач, — коротко ответил Рыжий, не оборачиваясь, и его голос прозвучал жёстко, с металлической ноткой, которая не допускала возражений. — Она и дочь её — медсёстры. Будут лечить раненых.
— Лечить, говоришь, — протянул чернобородый Савелий, и его тёмные глаза скользнули по Татьяне сверху вниз, медленно, раздевая, смакуя, и она почувствовала, как по телу разбегаются мурашки — не от холода, а от понимания, что этот человек смотрит на неё не как на врача, а как на вещь, которую можно использовать. — Ну, врачи нам нужны. У меня двое парней с воспалением лёгких лежат, третий ногу в болоте порезал. Пусть посмотрит.
Рыжий кивнул, но Татьяна заметила, как напряглись его плечи, как пальцы сжали ремень винтовки, и это напряжение передалось ей, сжало горло, заставило сердце биться быстрее. Она перевела взгляд на Варю — дочь стояла рядом, её лицо было спокойным, почти бесстрастным, но Татьяна знала эту маску, знала, что за ней скрывается страх, который Варя не показывала никому, кроме неё.
— Варя, пойдём, — сказала Татьяна, стараясь, чтобы голос звучал ровно, деловито, как будто они пришли не в неизвестный лагерь среди леса, а в обычную сельскую больницу. — Посмотрим, что там за больные.
Они пошли за Савелием между землянками, и Татьяна чувствовала на себе взгляды — десятки глаз, которые провожали их, облизывали, раздевали, и каждый взгляд оставлял на коже невидимый след, как от прикосновения грязных рук. Рядом с одной из землянок, у костра, сидели трое мужчин — молодые, крепкие, с небритыми лицами и блестящими глазами, и Татьяна заметила, как один из них подтолкнул другого локтем, кивая в её сторону, и они засмеялись — низко, грязно, откровенно.
— Не обращай внимания, — тихо сказал Рыжий, оказавшийся рядом, и его голос прозвучал у самого уха, тёплый и напряжённый. — Я поговорю с Савелием. Но пока меня не будет — будьте осторожны. Эти люди не мои, и я не могу поручиться за каждого.
— Ты уходишь? — спросила Татьяна, чувствуя, как внутри всё обрывается, и она сжала пальцы, чтобы не выдать дрожи в голосе.
— Нам нужно вернуться к болотам, проверить, не идут ли немцы по следу, — ответил Рыжий, и в его глазах, зелёных с золотыми крапинками, мелькнуло что-то — может быть, сожаление, может быть, тревога, которую он не хотел показывать. — Мы с Петькой и ещё троими пойдём на разведку. К утру вернёмся. Ты справишься.
Он сказал это твёрдо, уверенно, и Татьяна хотела поверить ему, хотела поверить, что всё будет хорошо, что она справится, что эти люди не тронут их, если будут знать, что они нужны как врачи. Но когда она посмотрела в глаза Савелию — чёрные, маслянистые, с хищным блеском, — она поняла, что Рыжий ошибается, и что эта ночь станет испытанием, к которому она не готова.
Рыжий ушёл через час — он собрал пятерых своих, проверил оружие, и на прощание задержал руку Татьяны в своей, сжав пальцы так крепко, что она почувствовала каждую мозоль, каждую косточку.
— Ты сильная, — сказал он тихо, чтобы никто не слышал. — Ты выжила в аду и выживешь здесь. Я вернусь.
Он отпустил её руку, повернулся и исчез среди сосен, бесшумно, как лесной дух, и Татьяна стояла, чувствуя на своей коже тепло его пальцев, и смотрела ему вслед, пока зелень не сомкнулась за ним, поглотив окончательно. Рядом стояла Варя, и её лицо было бледным, глаза — тёмными, и она сжимала перевязанную руку, как будто это могло защитить её от того, что должно было случиться.
Сегодня я прощалась