А говорили, что ты строгая. А ты вон какая — мягкая, тёплая. Сейчас мы тебя разогреем.
Она стояла, не шевелясь, позволяя ему раздевать себя — сначала рубашку, потом юбку, потом бельё, — и каждый слой одежды, падающий на грязный земляной пол, был как слой кожи, которую с неё сдирали живьём. Когда она осталась голой, стоя на коленях на холодной земле, она подняла глаза и встретилась взглядом с Варей — дочь лежала на нарах, раскинув руки, и двое мужиков уже возились над ней, стягивая отцовскую рубашку, обнажая её худое, ещё угловатое тело, с перевязанной рукой, с выступающими ключицами, с маленькой грудью, которая вздрагивала от каждого прикосновения.
— Не трогайте её руку, — сказала Татьяна, и голос её прозвучал твёрдо, почти приказом, и мужики на мгновение замерли, удивлённые её тоном. — У неё перелом. Если вы сделаете ей больно — я не смогу её лечить, а вам нужен врач.
— Да ладно, — сказал один из них, тот, что постарше, с сединой в бороде, — мы аккуратно. Не переживай, мать, мы твою дочку не обидим. Мы её поласкаем — она ещё спасибо скажет.
Он засмеялся, и остальные подхватили его смех, и этот смех — громкий, пьяный, звериный — разлетелся по землянке, заглушая тихие всхлипы, которые срывались с губ Вари, когда грубые пальцы раздвигали её ноги, когда тяжёлое тело наваливалось сверху, проникая в неё резко, без подготовки, и она вскрикивала — коротко, сдавленно, закусывая губу до крови, чтобы не закричать громче.
Татьяну бросили на нары рядом с дочерью — лицом к лицу, так что она видела каждую гримасу боли на лице Вари, каждую слезу, которая катилась по её щеке, теряясь в волосах. Мужчина, который взял её первой, вошёл в неё грубо, с хриплым стоном, и она почувствовала, как её тело, привыкшее к ласке Рыжего, к его медленным, нежным движениям, сжимается от боли и отвращения, протестуя против этого вторжения. Но он не обращал внимания на её сопротивление — он двигался в ней, тяжело дыша, сжимая её груди до синяков, кусая её шею, плечи, губы, и каждый укус был как клеймо, как отметка собственности, которую он ставил на ней.
— Смотри на дочку, — прохрипел он ей в ухо, и его рука схватила её за подбородок, поворачивая голову так, чтобы она видела, как Варю насилуют — как её худые ноги раздвинуты, как мужчина вбивается в неё снова и снова, как её перевязанная рука беспомощно бьётся о нары, и она не плачет, только смотрит в потолок пустыми глазами, отсчитывая секунды до того момента, когда это закончится. — Смотри, какая она у тебя послушная. Хорошая дочка. Ты хорошо её воспитала.
Татьяна закричала — не от боли, а от ярости, от бессилия, от этой картины, которая врезалась в её сознание, как раскалённое железо. Она попыталась вырваться, ударить его, но он только рассмеялся и прижал её к нарам, входя глубже, быстрее, и она чувствовала, как её тело, предательское тело, начинает отвечать на эти грубые толчки — влага выступила между ног, и она ненавидела себя за это, за то, что её организм искал удовольствия даже в унижении, что её матка сжималась вокруг чужого члена, принимая его, приспосабливаясь к нему.
— Вот так, — выдохнул он, чувствуя, как она становится влажной, и ускорил темп, вбиваясь в неё с животной силой, и через несколько толчков кончил, излившись в неё горячей струёй, и рухнул сверху, тяжёлый и потный, придавив её к нарам своим весом.
Знакомство с гинекологом.