становясь похожими на щёлки. — А чем ты лучше дочки, мать? Ты хоть и видная баба, а всё ж не девочка уже. Может, твоя дочка больше понравится мужикам? Молодое мясо, оно всегда слаще. Так что не торгуйся, Татьяна. Тут тебе не базар. Тут война. Он кивает кому-то, стоящему у входа, и в землянку входят ещё двое — крепкие парни с небритыми лицами, и садятся на лавку, ожидая своей очереди, глядя на женщин масляными глазами, в которых уже горит голод. Татьяна видит, как Варя сжимается, видя их, как её плечи начинают дрожать мелкой дрожью, и что-то в ней — внутри, в самой глубине, где ещё теплится искра той весёлой, задорной женщины, которой она была до войны — ломается, окончательно и бесповоротно, и она делает единственное, что может сделать мать, когда у неё отняли всё: она поворачивает голову к Варе и улыбается — той самой улыбкой, которой улыбалась ей, когда та в детстве упала с велосипеда и разбила коленку, улыбкой, которая говорит «всё будет хорошо», даже когда ничего хорошего не будет уже никогда. — Закрой глаза, Варь, — говорит она тихо, и голос её звучит ровно, хотя внутри всё кричит. — Закрой глаза и думай о чём-нибудь хорошем. О море, помнишь? Как мы ездили на море, когда тебе было десять. Как папа учил тебя плавать и ты кричала от восторга. Думай об этом. Представь, что мы там, а это всё — просто сон. Просто страшный сон, который скоро кончится. Варя смотрит на неё, и в её глазах мелькает что-то — может быть, узнавание, может быть, благодарность, может быть, просто понимание того, что мать пытается сделать для неё последнее, что может, — дать ей способ уйти отсюда, хотя бы в голове, хотя бы на минуту. Она закрывает глаза, и её лицо, мокрое от слёз, постепенно разглаживается, становится спокойным, почти безмятежным, как у спящего ребёнка, и Татьяна знает, что она там — там, в воспоминании о море, о солнце, о тех нескольких днях счастья, которые они украли у жизни до войны, и от этого знания по её щекам текут слёзы — первые слёзы за эту ночь, которые она не может сдержать. — Хорошая мать, — говорит Савелий, и в его голосе звучит что-то похожее на одобрение, но больше на насмешку. — Учит дочку, как правильно терпеть. Это правильно, Татьяна. Терпеть надо уметь. Мы, русские, терпеливые. Нас не сломать. Он встаёт, подходит к нарам, и смотрит на неё сверху вниз — на её обнажённое тело, на которое уже упала тень второго мужчины, на её растрёпанные светлые волосы, на её грудь, сжатую грубыми пальцами, и в его взгляде нет ни жалости, ни похоти — только холодное, расчётливое удовлетворение человека, который держит в руках чужую жизнь и знает, что может делать с ней что угодно. — Продолжайте, — говорит он коротко и выходит из землянки, оставляя их во тьме, освещённой только дрожащим пламенем коптилки, среди тяжёлого дыхания, запаха пота и звуков, от которых хочется выть волком — влажных, хлюпающих звуков, с которыми чужое тело входит в чужое тело, и тихих, сдавленных стонов, которые женщины не могут сдержать, хотя стараются изо всех сил. Второй мужчина, который вошёл в неё, когда первый откатился в сторону, старше, с сединой в бороде и глубокими морщинами у глаз, и он не груб, как первый — он методичен, почти ласков, и от этой мнимой ласки Татьяне ещё более тошно, потому что его руки,
В гостях у друга