Варю — Варя, её девочка, лежит в двух шагах, и её насилует другой мужик, молодой, с кривым шрамом на щеке, и он что-то шепчет ей на ухо, пока толкается в неё, а Варя не плачет — она смотрит в потолок пустыми глазами, и её губы шевелятся, беззвучно считая, или, может быть, читая молитву, которую она не помнит с детства, и от этого безмолвного счёта у Татьяны разрывается сердце — так же, как Варя когда-то, маленькая, считала удары грома во время грозы, прижимаясь к материнской груди, ища защиты. — Варя, — шепчет она, и голос её срывается, превращаясь в хрип, но Варя слышит, поворачивает голову, и их взгляды встречаются — через лица насильников, через запах пота и крови, через этот ад, который стал их жизнью, — и в глазах дочери, тёмных и бездонных, Татьяна видит своё собственное отражение: женщину, которую насилуют, мать, которая не может защитить, человека, у которого отняли всё, кроме способности страдать. — Я здесь, мам, — говорит Варя, и её голос звучит ровно, почти спокойно, и в этом спокойствии есть что-то страшное, что-то сломанное, что-то такое, от чего у Татьяны сжимается горло спазмом. — Я здесь. Мы справимся. Мужик, который насилует Варю, смеётся — коротко, хрипло, обдавая её лицо самогонным перегаром. — Справитесь, конечно, справитесь, — говорит он, замедляя толчки, и в его голосе звучит насмешка, ленивая и злая. — Куда вы денетесь? Лес большой, а бабы без мужиков — как без рук. Особенно ты, — он смотрит на Татьяну поверх Вариной головы, и его глаза блестят в полумраке, как у волка, — ты, мать, сразу поняла, что к чему. Правильно. Умная баба — это хорошо. Умные бабы дольше живут. Он выходит из Вари, и она вздрагивает, когда его член выскальзывает, оставляя на её бедре мокрый след, и отворачивается к стене, сжимаясь в комок, прижимая перевязанную руку к груди, и её плечи вздрагивают в беззвучных рыданиях, которые она пытается сдержать, чтобы не доставить им удовольствия, не показать слабость, не дать им увидеть, как они её сломали. Но Татьяна видит — видит каждую дрожь, каждую судорогу, каждую слезу, которую Варя вытирает о плечо, делая вид, что её просто мутит от запаха, и это видение разрывает её на части сильнее, чем любой член, входящий в неё без спроса. — Отпустите её, — говорит Татьяна, и голос её звучит хрипло, но твёрдо — той твёрдостью, которая приходит, когда терять уже нечего, когда страх уступает место чему-то более древнему, более сильному, материнскому инстинкту, который не может защитить, но может, по крайней мере, просить. — Она ещё ребёнок. Ей восемнадцать только исполнилось. Она не выдержит, если вы будете так с ней. Отпустите её, и я сделаю всё, что вы скажете. Я отработаю за двоих. Только её не трогайте больше. Она говорит это, чувствуя, как мужчина у неё за спиной двигается быстрее, приближаясь к разрядке, и его пальцы сжимают её ягодицы до синяков, и она позволяет себе поверить, хотя бы на мгновение, что её слова что-то изменят, что эти люди, которые ещё час назад были крестьянами, рабочими, чьими-то мужьями, увидят в ней не просто тело, а мать, которая просит за своё дитя. Но Савелий, сидящий на чурбаке у входа и курящий самокрутку, усмехается, и его смех — низкий, раскатистый — разбивает её надежду в пыль. — Отработаешь, говоришь? — переспрашивает он, стряхивая пепел на земляной пол, и его глаза, чёрные в отсветах пламени, сужаются,
Секс на пляже...наблюдение подростком...хм...за подростками,может самой поучавствовать?!Хаха...ноу...спасибо...но лучше обойдусь...