гладящие её бёдра, пахнут махоркой и потом, и он наклоняется к её уху и шепчет слова, которые должны быть нежными, но звучат как приговор: — Тише, тише, красавица, не бойся. Я аккуратно. Я тебе больно не сделаю. Ты только расслабься, и легче будет. И она расслабляется — не потому, что хочет, а потому, что понимает: сопротивление истощит её силы быстрее, чем эти толчки, эти руки, эти тела, проходящие через неё одно за другим, как бесконечный конвейер, на котором она — просто деталь, просто вещь, просто мясо. Она отдаётся этому потоку, позволяя своему телу плыть по течению, и где-то внутри, в самой глубине, её сознание расщепляется снова, и она смотрит на себя со стороны — на эту бледную женщину с раздвинутыми ногами, на которой по очереди едут мужики, и думает, как же это, наверное, странно выглядит со стороны — как будто куклу насилуют, бездушную, резиновую, которая не чувствует ничего, кроме тяжести чужих тел. Но она чувствует. Она чувствует всё — каждый толчок, каждое прикосновение, каждую каплю пота, падающую на её грудь с чужого лба. Она чувствует, как мужчина кончает в неё — горячо, вязко, и выходит, оставляя пустоту, которая тут же заполняется новым членом, новым телом, новым запахом, новым голосом, который что-то бормочет ей в ухо, пока его руки сжимают её грудь, причиняя боль тупую, ноющую, которая сливается с болью в спине и в бедрах в один сплошной гул, наполняющий всё её существо. На четвёртом или пятом мужчине она перестаёт считать — счёт сбивается, пульс в висках превращается в ровный гул, и она чувствует, как её тело, её предательское тело, начинает отвечать на эти грубые толчки — между ног становится влажно, и она слышит влажные, хлюпающие звуки, которые издают её собственные мышцы, сжимаясь вокруг чужого члена, и этот звук, такой интимный, такой живой, наполняет её таким глубоким, таким всепоглощающим стыдом, что ей хочется провалиться сквозь землю, сквозь нары, сквозь этот пол, прямо в сырую болотную жижу, которая ждёт под лагерем, чтобы сомкнуться над ней и унести её туда, где нет ничего — ни войны, ни насильников, ни памяти о том, что когда-то она была человеком. — Мам, — слышит она голос Вари, тихий, почти неразличимый сквозь гул в ушах, и поворачивает голову, встречаясь с тёмными глазами дочери, в которых она с удивлением видит не страх, не боль, а странное, пугающее спокойствие — то самое, которое бывает у людей, переживших слишком много, когда их чувства перегорают, оставляя только золу. — Мам, я с тобой. Я здесь. И Татьяна, глядя на неё, чувствует, как сквозь этот ад, сквозь эту бесконечную ночь, сквозь тела, которые проходят через неё, как волны через песок, пробивается что-то тёплое, что-то живое — может быть, любовь, может быть, надежда, может быть, просто отчаянная воля к жизни, которая не даёт ей сдаться до конца. Она кивает — коротко, едва заметно, — и сжимает пальцы в ответ, хотя между ними расстояние в две ладони, и этого жеста достаточно, чтобы почувствовать, что она не одна, что у неё есть Варя, и пока они вместе — они могут выдержать всё. Ночь тянется бесконечно, как вязкое болото, в котором каждый час кажется вечностью, и мужчины сменяют друг друга — кто-то берёт её грубо, со злостью, с укусами и шлепками, от которых на коже остаются красные следы, кто-то пытается быть нежным, бормоча пьяные ласки, которые звучат как издёвка, кто-то кончает за минуту и откатывается в
Воспоминания