Последний был самый тяжёлый. Остальные можно было пережить или не пережить. С последним пришлось бы жить.
Что это говорит обо мне? Я не знала. Знала, что в городе моё тело — испорченная вещь, которую носят, потому что другой нет. Его взвешивали в школе для галочки, щупали в больнице, оценивали на собеседованиях. И только там его мерили лентой — чтобы не натёрло.
В последний вечер я написала письмо. От руки, на листе из принтера, как заявление. Писала долго, рвала, начинала снова; получилось пол-листа. Что там, я не скажу. Сложила, заклеила, написала адрес: Ивановская область, Вичуга, улица, дом. Положила во внутренний карман сумки, к паспорту.
Бейдж и платок я оставила охраннику Серёже.
Ему я написала: «Еду. Совсем». Он ответил через час, голосом, шесть секунд:
«Хорошо. Выспись в поезде».
Я выспалась.
Глава 3
Он стоял у ворот, как в первый раз, и, как в первый раз, дождался, пока такси развернётся и огни уйдут за поворот.
— Слово скажи.
— Вичуга.
— Хорошо.
Он взял у меня сумку.
Мужчина взял у женщины сумку — проще не бывает. У меня задрожали колени, и пришлось взяться за столб ворот. Ни зимой, ни в феврале он её не брал.
— Имя лошадь получает, когда остаётся, — сказал он. — Будешь Ириска.
Ириски в Вичуге продавали на рынке на развес, в бумажных кульках; они так приставали к зубам, что не разожмёшь. От Ирины в этом имени остались три буквы, остальное было про сладкое.
— И ещё, — сказал он. — Отныне у тебя нет своего «я». Если хочешь что-то попросить — «Ириска хочет».
В первый вечер я сказала: «Я хочу пить», — и он не пошевелился. Сидел на ведре и смотрел на меня, пока я не поправилась:
— Ириска хочет пить.
Тогда он поднёс ведро.
Со мной он теперь говорил так же — в третьем лице, как говорят о лошади при покупателе: «Ириска устала», «Ириска пойдёт рысью», «Ириска голодна?» Внутри я ещё долго оставалась «я», и это «я» сидело во мне тихо, как жилец в чужой квартире, когда хозяева дома. Наружу ему хода не было.
Письмо я отдала ему в тот же вечер.
— Если Ириска умрёт — отправьте.
Он взял конверт, повернул к лампе и прочитал адрес. Читал дольше, чем нужно, чтобы прочитать адрес. Потом посмотрел на меня. Я смотрела на него. Он ничего не сказал. Положил конверт в нагрудный карман и застегнул клапан.
Ночью он лёг рядом поверх попоны, и сквозь попону я чувствовала у него на груди угол конверта.
На третью ночь я поняла, что правило касается не только воды.
Летом он решал сам. Ложился рядом, и по тому, как он дышал, я заранее знала, будет сегодня или нет, и просить было не нужно. Теперь он лёг поверх попоны, положил ладонь мне на прогиб спины, на ту самую линию, и больше ничего не делал. Ладонь лежала тяжело и тепло и не двигалась. Я ждала. Он тоже ждал. За стеной жевали кобылы; я стала считать их по звуку, как талоны, и сбилась на девятой.
— Ириска хочет... — сказала я и остановилась.
Пить, есть, спать — на всё это слова нашлись сразу. Для этого слов не было. В третьем лице выходило про кобылу в охоте. В первом было нельзя. А «вас» было из банка: присядьте, вас вызовут. Он не помогал. Дышал мне в затылок ровно и ждал — так у окна ждут, пока клиент договорит.
Я договорила. В солому, шёпотом. Уши горели так, что, наверное, было видно в темноте.
Нежная Лида