И мамин голос: «Ну и слава богу». Я думаю, она имела в виду не это. Я думаю, это.
Его записали на маму с папой. Мне было пятнадцать, мне надо было учиться. В школу я больше не пошла: в Вичуге знали все, а кто не знал, догадывался по маминому лицу. В семнадцать я уехала в Москву. Он зовёт меня Ирой, а маму — мамой. Так правильно. Имя ему выбирала мама. Я его не произношу, даже про себя.
Дальше — неважно.
В банк меня взяли через агентство — сначала на подмену, потом в штат. Администратор операционного зала: встретить, спросить, направить, выдать талон. Двадцать восемь тысяч и премия раз в квартал. Девочки в квартире работали в салоне и в «Ленте»; мы скидывались на интернет и не лезли друг к другу.
В Тему я пришла в девятнадцать, через приложение, как все. Были вечеринки в клубе у Курской, были двое: Артур, который бил размашисто и не спрашивал, откуда синяки с прошлой недели, и Вадим, у которого была жена и правило не целовать. Я выучила слова — верх, нижняя, сессия, стоп-слово, — и внутри от этих слов ничего не сдвинулось. Меня били, а я считала удары, как талоны: сорок седьмой, сорок восьмой, пройдите к окну.
Психолог в бесплатном центре сказала бы, что я ищу, кто бы наказал меня за пятнадцать лет. Я пробовала так думать. Не сходится. Наказания мне тогда хватило, и оно было совсем другое.
Его я встретила в ноябре, на мянче. Так называют встречи в баре, где все сидят в обычной одежде и делают вид, что пришли просто поужинать. Он сидел в конце стола, пил воду и ни разу не заговорил о практиках. Спросил, чем я занимаюсь.
— Говорю людям, куда встать.
— А тебе кто говорит?
Я засмеялась. Он нет.
Позвонил он через три дня, вечером. Голос оказался ниже, чем я запомнила, и медленнее. Он говорил с паузами и в паузах что-то делал руками — это было слышно. Где-то за ним скрипнула дверь, коротко, на одной ноте, и он сказал: «Подожди, закрою, сквозит». Вернулся и объяснил, что звонит не сразу, потому что на такое сразу не звонят.
Два месяца мы ужинали. Он задавал вопросы и слушал ответы до конца, не перебивая, а иногда через неделю возвращался к тому, что я бросила мимоходом. Квартира у него была в старом доме, большая и пустая, и в прихожей на подставке стояло седло — так у других стоит обувница. В первый раз он поставил меня в этой прихожей и сказал: «Стой». Не держать — стоять. Час. Я простояла час, глядя на седло, и вышла оттуда спокойнее, чем вошла. Ни от кого до него я не выходила спокойнее.
Потом он прислал файл. Три страницы: слева перечень — от «кормления с рук» и «узды» до вещей, от которых у меня темнело в глазах, справа три колонки: «да», «нет», «может быть».
— Заполни для себя, не для меня, — сказал он. — Чего нет в «да», того не будет.
Труднее всего далось не «нет», а «да». «Нет» я ставила быстро, с облегчением. Над строчкой «расчёсывание, уход за волосами» просидела полчаса. Напротив похвалы поставила «нет» не задумываясь: похвалу дают детям и собакам, чтобы старались дальше.
— Принято, — ответил он. — Но я оставлю пометку.
Слово он попросил выбрать меня.
— Вичуга, — сказала я.
Он не спросил, что это. Повторил, как повторяют адрес, чтобы запомнить:
— Вичуга.
В декабре, в машине, на светофоре у Крымского моста, я сказала, глядя в окно:
Нудисточки дерьмовочки часть 3 и 4