Однажды вечером он пришёл в денник с ножницами — большими, портновскими, которыми кроил упряжь, — и вынул у меня удила.
— Остричь? Ириске будет легче. И щётке.
Я помотала головой. Потом сказала вслух, для верности:
— Нет.
Он посмотрел на меня, потом на ножницы и унёс их на кухню.
Волосы он расчёсывал жёсткой щёткой, как гриву, и заплетал туго, от самой макушки, перехватывая кожаным шнурком. Гриву, сказал он. Теперь можно.
В январе я пробежала сорок кругов и не заметила.
На тридцатом под левыми рёбрами стало горячо — толчком, как из открытого крана, — и сразу легче, и ноги пошли сами. Я испугалась и сбилась. Он остановил меня, выслушал, позвонил доктору Ван, и она сказала: селезёнка. У лошадей там запас крови на работу — на тот случай, когда бежать надо дольше, чем можешь. Теперь и у меня.
Пульс в покое стал тридцать восемь. Доктор Ван приезжала раз в месяц и показывала мне цифры в планшете, где в углу по-прежнему стояло FILLY-01, и я смотрела на них, как когда-то на годовую премию: не верила и радовалась. Сорок кругов, шестьдесят, сто. На сотом он сказал второе «хорошо», с паузой, и я его поймала.
После долгой работы под подпругой и под нагрудником теперь выступало белое, пенистое — мыло, как у лошадей. Я стыдилась его неделю. Потом перестала: он смывал его губкой и ничего не говорил, и это было лучше, чем если бы сказал.
На долгой работе, где-то после восьмидесятого круга, наступало то, чему я так и не нашла названия. Не пустая голова — это я знала и раньше. Другое: стук уходил внутрь и становился пульсом, пульс — шагом, и не оставалось ни Вичуги, ни банка, ни слова, ни страха, что соглашусь, потому что я уже согласилась, это было сделано, и решать больше ничего не требовалось. Он говорил, что в такие минуты у меня меняется лицо. Своего лица я не видела. Я видела его.
В феврале он запряг меня в санки — лёгкие, на гнутых полозьях, — и ночью мы поехали полем, под звёздами, до леса и обратно. Полозья шипели, снег скрипел под подковами, изо рта шёл пар. Шесть километров я везла его и не сбилась ни разу. У опушки он остановил меня, вылез, подошёл и долго стоял рядом, положив ладонь мне на мокрую шею. Мы смотрели на лес. Ничего не говорили. Нечего было.
Бёдра начали болеть по ночам. Не мышцы — кости, глубоко внутри, как в тринадцать лет болели колени, когда я за лето выросла на семь сантиметров. Я лежала на боку и слушала, как во мне что-то медленно расходится. К весне шаг стал шире и тяжелее, и подковы садились в песок плотнее, с другим звуком, ниже, хотя весы показывали то же самое.
Грудь налилась, потяжелела, и нагрудный ремень начал резать. Он заметил раньше меня — по красной полосе.
Мерил он меня заново, стоя на коленях в соломе, той же лентой, и записывал в тот же блокнот, на новую страницу. Сверху там стояло «Ириска», ниже — цифры, которых я уже не узнавала: другие плечи, другая грудь, другие бёдра. Февральскую страницу он не вырвал. Новую упряжь под новое тело шил по ночам на кухне, и утром я находила под столом обрезки вишнёвой кожи.
В марте он снял с зеркала брезент.
Сначала я увидела манеж — пустой, в полосах света от ламп, с колеёй по кругу. Потом в манеже — кобылку. Прогнутая спина, грива через плечо, светлая, с металлом. Вишнёвые ремни на груди и на
Как из меня сделали давалку(часть 1)