доктор Ван, убирая стетоскоп, сказала, не глядя на меня:
— Вторая уже есть. В Баотоу. Ей двадцать четыре. — Помолчала. — Её я тоже зову по имени.
Я не спросила, как её зовут. Ночью долго не могла уснуть и всё думала, есть ли у неё кто-нибудь, кто сядет на ведро.
Однажды среди обрезков под кухонным столом лежал листок из блокнота, исписанный его крупным почерком. Поднять его я не могла и прочитала так, лёжа рядом, носом к бумаге. «Ириска. Если меня нет». Ниже по пунктам: овёс на воде, мёд липовый, гречишный не любит. Бёдра ноют к дождю — растирать до колен. Гриву плести туго, слабую не терпит. Боится, когда на крыше гремит жесть. Пульс в покое тридцать восемь, не пугаться. Уколы — не пропускать. Про Вичугу не спрашивать. «Хорошо» говорить чаще, чем хочется.
Он вошёл, поднял листок, сложил вчетверо и убрал в нагрудный карман, к моему письму, и мы оба сделали вид, что ничего не было.
Голос в голове почти замолчал. Иногда по утрам он ещё говорил: ты кобыла по паспорту, у тебя в шее чип, тебя можно продать. Я отвечала: можно. Меня и раньше было можно — за двадцать восемь тысяч в месяц и премию раз в квартал. Голос не находил, что сказать.
По воскресеньям он спрашивал: «Ириска помнит слово?» — и я фыркала: помню. Оно по-прежнему остановило бы всё, что он делает, — кроме того, что уже сделано. Во рту я его больше не держала. Оно лежало дальше, там, где лежат адреса.
Глава 5
Через три месяца после первых месячных, когда кровь снова появилась на соломе и он снова смеялся, а я снова плакала, доктор Ван приехала с двумя лаборантами и стальным сосудом, из которого шёл белый пар. Не клетки. Другое.
Он вынул удила, отстегнул браслеты и сказал:
— Сегодня можно словами. Ириска может отказаться.
Я не отказалась. В операционной я стояла у стола для лошадей, пока Тамара Ильинична обрабатывала мне низ живота и внутреннюю сторону бёдер, а доктор Ван объясняла спокойно, по-русски, с тем же ударением на первый слог:
— Как коровам. Катетер. От другого. Протокол требует.
Холодный гель. Металл. Давление внутри, глубокое, чужое, не похожее ни на что, что он делал со мной. Я смотрела в сучок на балке и считала вдохи. Он держал мне руку. Не сжимал — просто держал.
— Готово, — сказала доктор Ван.
Ноги у меня дрожали. Он накрыл меня попоной и повёл в денник. Весь день я лежала и слушала, как внутри что-то чужое ищет, куда прижиться.
Через две недели тест показал две полоски. Через месяц УЗИ подтвердило: прижилось.
Я ждала ужаса. Его не было. Было только тихое, тяжёлое «ну вот». Голос в голове, который раньше твердил про паспорт и чип, молчал, как молчит контролёр в электричке, когда билет в порядке.
В июле опять пошёл град.
Град молотил крышу манежа, а я копытами — песок. Корду он больше не пристёгивал, с мая, но в середину всё равно вставал, с бичом, опущенным к песку, и поворачивался за мной — медленно, на одном каблуке. Сто кругов, сто двадцать. Под рёбрами открылся кран, и стало легко.
— Стой.
Я встала. Он подошёл, вынул удила и накрыл меня попоной, хотя холодно не было: так он делал всегда после долгой работы, чтобы не прохватило. Карман его куртки зазвонил. Он посмотрел на экран.
— Мама.
И поднёс трубку к моему уху.
— Ира, ты помнишь, какое сегодня число?
— Помню.
— На, поговори.
Зашуршало, засопело, и потом звонко, на весь манеж:
— Ира! Мне семь!
Я смотрела на ближнюю лампу под фермой и не моргала.
Кризис 2