Он достал из куртки паспорт — её, лошадиный, с силуэтом на развороте, — расстегнул клапан нагрудного кармана и вынул оттуда сложенный вчетверо листок из блокнота и конверт, мягкий по краям, как старая купюра. Листок он развернул на паспорте, дописал внизу — медленно, крупно — и поднёс к её глазам:
Он сложил листок, вложил его в паспорт вместе с конвертом и закрыл.
— Это поедет с Ириской, — сказал он. — Кто бы ни купил.
Брусок он вложил ей в ладонь сам и сжал её пальцы поверх своими.
— До молотка. Уронит — сниму с торгов. Хоть на последней цифре.
Ириска сжала брусок крепче, и он это почувствовал.
Когда он по привычке расправил над ней попону, она взяла её зубами за край и стянула на солому. Он постоял с пустыми руками. Потом лёг рядом — не поверх, рядом, на солому.
Между ними ничего не было — даже конверта. Два с половиной года Ириска чувствовала у него на груди угол письма — сквозь попону, по ночам. Теперь под клапаном было пусто, и там билось только сердце, быстрее, чем у неё.
Закрывать глаза она не стала. В первый раз, в этом же деннике, она зажмурилась, и он ждал, пока она их откроет. Теперь закрыть глаза значило потерять его из туннеля, а терять его раньше времени она не собиралась. Туннель показывал его близко и целиком, и Ириска увидела то, чего раньше не замечала: ресницы у него были светлее бровей, почти рыжие.
Однажды у неё сбилось дыхание, и он остановился, как останавливался всегда, — проверить. Ириска толкнула его лбом в плечо: дальше.
Остальное она помнила целиком, не кусками, как в первый раз. Целиком и хранила.
Под утро он всё-таки накрыл её попоной и лёг рядом — уже поверх. Ириска слушала, как за стеной переступают кобылы, и считала его вдохи, пока они не стали ровными.
Брусок всю ночь был у неё в ладони. Она его не уронила.
Утром Тамара Ильинична мелом вывела ей на бедре номер — двадцать три. Он надел на неё парадную упряжь, вишнёвую, с латунью, которую шил всю зиму, проверил каждую пряжку и вставил удила. Повод он отдал молодому конюху Вите: продавец не выводит сам.
— Лот двадцать три, — сказал ведущий, и голос его сломался на середине. — Кобыла. Кличка Ириска. Масть соловая. Происхождение... — он заглянул в бумагу, — не указано. Владелец выставляет без резерва. Вырученные средства по распоряжению владельца — на счёт третьего лица.
Витя повёл её по кругу.
Галереи Ириска не видела. Туннель показывал песок, колею, Витину спину в клетчатой рубашке и кусок стены впереди. Всё остальное было звуком. Скрип стульев за стеклом. Шорох. Чей-то кашель. Потом — цифра, на чужом, жёстком русском, с китайским ударением. Потом другая, из другого угла, ниже голосом — по-русски правильно, но без единой паузы. Китайская — снова, выше. Женский голос сказал что-то резко по-китайски — Ириска узнала доктора Ван и не поняла, кому она это сказала.
Его голоса не было.
Первые полкруга ей хотелось уйти в песок с головой. Потом захотелось одного: чтобы они видели, как ровно у неё получается. Она подняла колено выше. Прогнула спину. Коса била по лопаткам в такт.
Цифры росли. Китайский голос и тот, другой, из угла, перебрасывались ими, как мячом, и после каждой ведущий повторял её вслух, медленно, по разрядам, — так в банке учили пересчитывать при клиенте. Ириска считала вместе с ним, не желая. Столько стоил бы автобус. Столько — квартира в Вичуге. Столько
УЗИ для жены