Брусок лежал в ладони. Слово лежало там, где лежат адреса. До молотка оставалось три цифры, две, одна.
— Кто больше? — спросил ведущий.
Тишина. Скрип стула.
Ириска ждала. Она знала, что его голоса не будет, — он сказал, она фыркнула «знаю», — и всё равно ждала его в этой тишине: низкого, медленного, с паузой перед цифрой, как перед вторым сортом «хорошо». Тишина длилась ровно столько, сколько длилась бы его пауза. Потом кончилась.
Пальцы она не разжала.
— Продано, — сказал ведущий. — Лот двадцать три.
Молоток стукнул о стол — сухо, на одной ноте.
Витя остановил её. Она стояла посреди песка и смотрела вперёд, в стену, и не знала, чья рука сейчас возьмёт повод. Туннель не показывал, кто идёт сбоку. Шаги по песку. Ближе. Ещё.
Сначала пришёл запах — дёготь, пихта, яблоко. Потом ладонь легла ей на шею, туда, где под кожей сидело зёрнышко чипа. Потом он встал перед ней, в туннель, и она увидела его лицо — целиком, как ничего больше в мире.
— Хорошо, — сказал он.
Это было третье. Ириска знала, когда его говорят.
Потом он разжал ей пальцы и забрал брусок — тёплый, она грела его с вечера, — и шагнул вбок, из туннеля, туда, где она его не видела.
Деньги ушли в Вичугу в тот же день. Мама позвонила вечером, и он поднёс трубку к её новому, длинному лицу, к уху, которое теперь слышало лучше, чем раньше.
— Ира, — сказала мама. — Ира, откуда?
Ириска долго молчала. Губы не слушались, а может, слушались, но не знали, что сказать.
— Продала одну вещь, — сказала она наконец. — Старую. Она больше была не нужна.
Слова выходили мягко, с придыханием, и мама, наверное, не узнала голос. Или узнала, но не поняла. Или поняла, но не спросила.
Мама заплакала. Где-то рядом с ней Тёма спрашивал, что случилось, и мама сказала ему: «Ничего, ничего, это Ира».
Ночью голос в голове попробовал начать — тонко, издалека:
Ты помнишь, как тебя звали?
Ириска стояла в деннике, колени заперты, и жевала сено. За стеной переступали кобылы. Пахло пихтой. Отвечать она не стала: последние слова на сегодня ушли маме.
Утром был песок. Влажный, плотный, утренний. Колея. Его лицо впереди, в туннеле.
— Рысью.
Ириска пошла.
Глава 7
Покупатель оказался коннозаводчиком из Парагвая. Ириска узнала это из бумаг, которые Витя читал вслух Тамаре Ильиничне в проходе, по слогам, спотыкаясь на имени, которое так и не выговорил до конца.
Отправки ждали шесть недель: карантин, кровь на анализы, справки на трёх языках, ящик для самолёта, который надо было заказывать отдельно. Шесть недель она стояла в своём деннике и бегала по своей колее, и всё было как всегда: щётки, зубы, миска, круг. Только чистил он теперь чужую кобылу — и чистил так же.
«Хорошо» он говорил теперь на каждом круге — первым сортом, через плечо. Ириска не сразу поняла, откуда столько. Потом вспомнила листок: «Хорошо» говорить чаще, чем хочется. Он делал по пунктам, как будто его уже нет.
В последнее утро он сам вывел её из денника, хотя по бумагам выводить её было уже не ему. Укол Тамара Ильинична сделала у трапа коневоза, и колени заперлись сами, а мир в туннеле стал мягким, с размытыми краями. Наверху её приняли чужие люди в одинаковых комбинезонах. Паспорт — лошадиный — он отдал старшему; Ириска слышала, как он говорит что-то по-английски, медленно, с паузами, как говорил с ней. Человеческий остался в ящике его стола.
Что было дальше, Ириска не видела: он стоял сбоку, у ворот, а туннель показывал только темноту коневоза.
Груши