когда захочу. Телефон он после четверга сам переложил из куртки в сумку, ничего не сказав. Сапоги я расшнуровала сама — пальцы путались в шнурках, как чужие, — натянула джинсы, футболку, кроссовки. Ворота были открыты. Они всегда были открыты.
Бежала я рысью.
Поняла это на втором километре, на просёлке, в темноте: колено вверх, носок вниз, руки за спиной, спина прогнута, и кроссовки стучат по сухой колее — раз-два, раз-два, — ровно, как он учил. Я убегала от него его шагом. Пойти по-человечески не получалось: стоило задуматься, и ноги сами переходили на рысь.
На третьем километре сзади появились фары. Далеко, за полкилометра, и не догоняли. Я остановилась отдышаться — остановились и они. Я пошла — пошли и они. Так мы и двигались до самой платформы: я рысью по колее, он следом на первой передаче, не ближе и не дальше.
До полустанка было шесть километров. Я сидела на скамейке под расписанием, и над лесом занималась заря — бледная, зелёная по краю. Фары погасли у края поля. Машину было видно: тёмная, большая, неподвижная. Он не вышел.
Первая электричка пришла в четыре пятьдесят две. Двери разъехались с шипением, внутри горел жёлтый свет и спал мужик в оранжевом жилете. Я встала. Двери ждали. Дальше были поручень, билет, ключ от комнаты в Выхине, и для всего этого руки надо было доставать из-за спины.
Я досчитала до трёх и достала. Поручень оказался холодный и липкий. Я шагнула в тамбур, и двери закрылись у меня за спиной. Колёса застучали на стыках — раз-два, раз-два, — и машина у края поля тронулась назад и пропала за ольхой.
Женщина напротив, с ведром черники в ногах, дважды на меня посмотрела, а на третий раз спросила:
— Девушка, вам плохо?
Я не поняла, о чём она. Потом увидела себя её глазами: спина прямая, подбородок вверх, руки за спиной — левое запястье в правой ладони, большой палец на пульсе.
Мне было плохо.
Глава 2
Город был устроен для рук.
В январе я это уже проходила, но в январе на руках были варежки и можно было делать вид, что неудобно от холода. В июле делать вид было не из чего. Ручка подъездной двери. Кнопка лифта. Турникет: приложите карту. Стакан кофе, который надо держать. Ключ, который надо повернуть. Терминал электронной очереди: коснитесь экрана. Ручка на цепочке у стойки — единственное в банке, что держат на привязи. Я каждый раз на неё смотрела.
Инна Викторовна взяла меня обратно, как обещала, — на то же место, в тот же зал. Платок выдали новый: старый за полгода кто-то унёс. «Ирина, руки», — говорила она, проходя мимо. Администратор зала держит руки на виду, так написано в регламенте, я сама когда-то учила его наизусть. Руки уходили за спину сами, левое запястье в правую ладонь, большой палец на пульсе, и я доставала их обратно, как достают чужое из чужого кармана.
Ходила я тоже не так. Колено поднималось выше, чем надо, носок тянулся вниз, туфли стучали по плитке операционного зала раз-два, раз-два, и не хватало только колёс сзади. Охранник Серёжа сказал, что я похудела и стала как балерина. Я сказала, что хожу в бассейн.
Бабушка с пенсионным удостоверением тронула меня за локоть:
— Дочка, мне куда?
— В третье, — сказала я. — Возьмите талон и присядьте, вас вызовут.
Дочкой меня называли раза три за смену. Три раза за смену я отвечала, что пенсии — в третьем окне.
Комнату в Выхине за мной держали: все пять месяцев он за неё платил — «чтобы тебе было куда вернуться». Хозяйка сказала, что уплачено до декабря.
Обмен