мастер на выезд. — Марина говорила спокойно, но пальцы её крутили ручку, как сигарету. — Это будет естественно. По-соседски. По-женски.
Андрей хмыкнул, но внутри у него всё сжалось. Он представил, как Марина стоит у лифта с дежурной улыбкой, как заводит беседу с той самой женщиной, которую они видели голой, стонущей под двумя мужчинами. И от этой картинки стало тошно. Но вместе с тошнотой поднялась и знакомая тёмная волна — любопытство, смешанное с возбуждением. Он гнал её, но она не уходила.
— А если она тебя пошлёт? Или вообще не поймёт, о чём речь? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Тогда я извинюсь и отступлю. Никакого криминала. Обычный разговор двух тёток в лифте. — Марина пожала плечами. — Хуже, чем сейчас, не будет.
— Будет, — тихо сказал Андрей. — Сейчас мы хотя бы не влезли к ним в дом. А если ты с ней заговоришь, мы уже не просто наблюдатели. Мы — участники. И обратного хода не будет.
Марина отложила ручку, обхватила ладонями кружку с остывшим чаем и долго смотрела в тёмное окно. За стеклом горели редкие огни, и в одном из них, возможно, прямо сейчас сидел тот высокий, один, и смотрел в их сторону. Или не смотрел. Или смотрел в телефон, ковыряя в зубах. Чёрт его знает.
— А обратного хода и так уже нет, — сказала она наконец, не оборачиваясь. — Мы переступили черту в тот день, когда ты увидел меня с биноклем и ничего не сказал. Или в тот, когда я его купила. Или в тот, когда мы решили не вешать шторы. Мы всё время делали вид, что играем, а на самом деле просто боялись признать: нам это нравится. Хотя бы вполовину.
Андрей не ответил. Он смотрел на её профиль — усталый, но решительный, — и понимал, что спорить бесполезно. Да и не хотелось. Потому что она снова была права. И от этой правоты у него саднило где-то за грудиной, как от старых шрамов, которые зажили, но ноют к дождю. Они просидели так ещё час, обсуждая детали, прикидывая, где лучше подкараулить ту женщину, что сказать, как одеться. И с каждым словом их план обрастал плотью, как снежный ком, катящийся под горку. К полуночи оба вымотались, но ни один не предложил пойти спать. Наконец Марина закрыла блокнот, потянулась, хрустнув шеей, и сказала:
— Завтра вторник. Если я права, она придёт. Я попробую.
— А я?
— Ты пока посидишь дома. Один у окна. Понаблюдаешь. Если увидишь её — звони. — Она улыбнулась краем губ, но улыбка вышла нервной. — Будешь моим наводчиком.
— Как в кино, — буркнул Андрей, но в груди что-то ёкнуло. Ему не нравилась эта затея, но ещё больше не нравилось чувство, что он снова плетётся следом, а не идёт рядом. Он опять представил, как Марина, смеясь, входит в ту квартиру, а он остаётся смотреть в бинокль, как её раздевают. От этой мысли у него скрутило живот — не то от ревности, не то от острого, извращённого желания. Он хотел быть там. Хотел видеть, как эти двое мнут её грудь, как она стонет, запрокинув голову. И одновременно ненавидел себя за это.
Он подошёл к Марине сзади, обнял её за плечи, уткнулся лицом в волосы, пахнущие дымом — она опять курила на балконе, хотя бросала. Она напряглась, но не отстранилась, только накрыла его ладонь своей. Её зад прижался к его паху, и он почувствовал, как его член снова твердеет, упираясь в мягкую плоть. Марина тихонько
Мой отец