всё уже было сказано и внесено в блокнот. Марина расстелила кровать и, сбросив одежду, сразу югнула под одеяло. Кожа её всё ещё хранила остатки утренней лихорадки, но глаза слипались сами собой: сказывались те самые три часа беспокойного сна накануне.
Андрей лёг рядом, привычно обняв её со спины и притянув к себе. Она не отстранилась, наоборот — крепко прижалась к нему, ища защиты от собственных мыслей. Перевозбуждение уступило место тяжелому, бессознательному забытью. Они провалились в сон мгновенно, без сновидений, словно отключились от перенапряжения.
Вторник с самого утра был пропитан тем же липким, неотвязным ожиданием, какое бывает у курильщика, который знает, что сигарета в кармане, но достать её можно только после работы. Андрей провёл день как в полусне: на совещании тупо чертил в блокноте квадратики, в обед не пошёл в столовую, потому что кусок в горло не лез.
Домой тянуло магнитом, и одновременно от этого тянуло тошнотой. Он понимал: сегодня Марина попробует. И от мысли, что его жена сейчас, возможно, стоит внизу и заводит разговор с той самой бабой, которую они видели голой, у него перехватывало дыхание.
В квартире было не убрано: на кухне гора посуды, в гостиной на диване скомканный плед, шторы раздвинуты настежь, как будто они уже перестали скрываться. Марины не было — значит, ещё в салоне. Андрей скинул ботинки, бросил портфель в угол, прошёл к окну.
Дом напротив стоял серой стеной, и окна четырнадцатой квартиры были темны. Он налил себе виски, хлебнул прямо из стакана, не закусывая, и сел на подоконник, тупо глядя на улицу.
Марина вернулась около восьми. Вошла, не разуваясь, сразу к окну, схватила бинокль, вскинула к глазам. Андрей наблюдал за ней сбоку: как напряглась её спина, как побелели костяшки.
— Она там, — бросила Марина, не оборачиваясь. Голос был сухой, как наждак. — Та самая. Коротко стриженная, татуировка на плече. Сидит с обоими.
— Дай гляну, — Андрей подошёл, взял бинокль. Прильнул.
В гостиной напротив действительно были все трое. Сегодня никакой обнажёнки: женщина в кресле, закинув ногу на ногу, в узких джинсах и каком-то чёрном топе, мужчины на диване — один в футболке, другой с голым торсом, видимо, только из душа.
На столике чашки, по виду кофе. Смеются, жестикулируют. Обычная дружеская посиделка, каких тысячи. Но Андрей смотрел и чувствовал, как в паху медленно, неотвратимо тяжелеет. Он вспоминал эту женщину в других ракурсах: вот она на коленях, вот стонет, запрокинув голову, вот выгибается под высоким. И от этих картинок во рту пересохло.
— Похоже на обычные посиделки, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но вышло хрипло.
— Да. И она одета по-уличному. Либо только пришла, либо скоро уйдёт. — Марина перехватила бинокль, снова припала. — Сумка у неё там, видишь? В прихожей валяется. Здоровая. Значит, точно не живет.
— И что ты предлагаешь?
Марина вдруг резко опустила бинокль, сунула его Андрею в руки и метнулась в прихожую. Через минуту она уже натягивала пальто, завязывала шарф.
— Ты куда? — Андрей встал, всё ещё сжимая бинокль.
— В холл. Пока она там, есть шанс перехватить, когда будет уходить. Посижу внизу, на скамейке. Скажу, жду доставку.
— Марин, уже десятый час. Это будет выглядеть странно. Соседи решат, что ты караулишь.
— А я и караулю, — она обернулась, глаза горели. — Странно — это когда у тебя есть запись того, как ты мастурбируешь у окна, а ты сидишь и ждёшь, пока её сольют в сеть. А посидеть в холле — это нормально. Люди вечно там торчат с собаками, детьми, пакетами.
Первый раз с Юлькой.