— Мы справимся, — шепнула она, и её голос был томным, не вязавшимся с серьёзностью момента. — Как всегда.
— Ага, — ответил он, чувствуя, как в горле першит от недосказанности, а руки сами скользят вниз, на её бёдра. — Как всегда.
Он прижался губами к её шее, вдохнул запах дыма и пота, и впервые за долгие дни возбуждение не было смешано с отвращением. Ему хотелось её. Прямо здесь, у окна, чтобы те, кто смотрел в телескоп, увидели, как он берёт свою жену, как она стонет под ним, и как он, возможно, однажды поделится ею. Эта мысль, постыдная и острая, как лезвие, окончательно снесла остатки самообладания. Он развернул Марину к себе, впился в её губы, и она ответила с неожиданной жадностью.
Они целовались долго, яростно, словно пытаясь выпить друг друга. Руки Андрея уже задирали её юбку, а её пальцы расстёгивали его ремень. Шторы были открыты, свет в гостиной горел, и дом напротив был как на ладони. Но им было всё равно. Или наоборот — именно поэтому хотелось ещё сильнее.
— Пусть смотрят, — прошептала Марина между поцелуями, но голос её дрогнул, и в этом шёпоте слышался скорее испуг, чем вызов.
Андрей подхватил её за бёдра, прижав к себе, его руки судорожно сжали её тело, а губы впились в её губы. На секунду ему действительно захотелось толкнуть её к подоконнику, сорвать одежду, выставить всё напоказ — сжечь мосты раз и навсегда. Но, взглянув поверх её плеча на тёмное стекло и на янтарный свет в окне напротив, он будто очнулся. Холодный пот прошиб спину: что они делают? Ещё один кадр, ещё одна запись — и у тех людей появится прямой компромат, от которого уже никогда не отмоешься.
«Господи, мы же сами лезем в петлю, — пронеслось у него в голове. — Они только этого и ждут. Если мы дадим им хотя бы зацепку, нас зажмут в угол окончательно».
Марина на мгновение обмякла в его руках, отвечая на поцелуй с той же горячечной жадностью, но в её голове мысли неслись с такой же пугающей отчётливостью. Свозь пьянящую волну возбуждения пробился липкий страх: «Нельзя. Какое же безумие... Они же сфотографируют. Запишут. И тогда мы потеряем всё — салон, репутацию, уважение. У них будет на нас всё, а у нас на них — ничего».
— Нет, — выдохнул Андрей, осторожно разрывая поцелуй и увлекая Марину назад, в глубь комнаты, прочь от залитого светом окна, в тень. — Никаких подарков для них. Никакого компромата.
Марина тяжело дышала, прижавшись лбом к его груди. Лихорадочный румянец ещё горел на её щеках, но взгляд прояснился.
— Ты прав, — шепнула она, поправляя смятую одежду и отступая ещё дальше от окна, где их не могли достать чужие объективы. — Ни одной детали. Ни одной улики. В эту игру мы будем играть только по своим правилам.
Они стояли в полумраке комнаты, тяжело дыша и глядя друг на друга. Опасный порыв угас, уступив место холодной, собранной решимости. Завтра им предстояло надеть маски приличных соседей и шагнуть в эту неизвестность, но сейчас главный рубеж был удержан — они не дали чужим глазам получить то, за чем они наблюдали.
Эмоциональная вспышка отняла последние силы. Навалилась дикая, свинцовая усталость, скопившаяся за последние дни. Андрей подошёл к выключателю и гасил свет в гостиной, погружая квартиру в полную темноту, чтобы дом напротив больше не видел даже их силуэтов.
Молча, почти на ощупь, они прошмыгнули в спальню. Не было ни сил, ни желания снова что-то обсуждать —
Порнуха после армии