он провёл ещё раз — тем же пальцем, с тем же нажимом, — и я поняла, что сейчас кончу от одного пальца по шву, от того, от чего не кончают, — и он убрал руку.
— Рано.
И ушёл ужинать. Вечером я опять мерила по нему всё — стакан, лампу, погоду — и теперь знала, что он доволен, и от этого было хуже.
После третьей операции мне не подходил ни один бюстгальтер в Москве, и их шили в Париже на заказ: седая женщина с сантиметром на шее, две примерки, месяц ожидания и цена, которую Хозяин не стал мне называть. Родинку под левой грудью хирург не тронул. Кружок, значит, — оставить. Я это запомнила.
* * *
Рёбра мне удаляли в Стамбуле, в клинике на азиатском берегу: в Москве за такое не брался никто, даже за его деньги. Жили мы в отеле на Босфоре, в номере, где окна выходили на воду, и в последнюю ночь перед операцией я не спала. Хозяин спал на спине, ровно, как всегда. Мой паспорт лежал в сейфе, код я знала. Обратный рейс был в шесть утра, и я лежала и считала: такси до аэропорта — сорок минут, регистрация, три часа до Москвы. Квартиры у меня не было, деньги лежали на карте, которую оплачивал он, — но думала я не о том, куда поеду, а о том, что рёбра не отрастают. Губы можно сдуть, импланты вынуть, жир наесть обратно. Рёбра — нет. Я трогала их в темноте, одиннадцатое и двенадцатое, маленькие, свободные, как кончики двух пальцев, — крестиков на них давно не было, хирург нарисовал свои, — и прощалась с ними, хотя ещё не решила, что прощаюсь. По Босфору шёл танкер, огни ползли по потолку, и я считала окна в его надстройке. На сорок третьем окне я заснула.
Утром я подписала согласие сама. Рука помнила.
Хирург с крашенными в чёрное усами не задал ни одного вопроса и взял наличными. Я спросила, можно ли забрать то, что он удалит. Он посмотрел на меня поверх очков и ничего не ответил.
* * *
Месяц после Стамбула я дышала маленькими глотками, как пьют слишком горячий чай. Потом начался корсет. Его шили в Лондоне по моим меркам, три примерки, сталь в пластинах, шнуровка сзади. Двадцать три часа в сутки. Хозяин шнуровал меня сам: ставил лицом к стене, говорил «выдохни» и на выдохе тянул — с тихим шелестом, как будто в соседней комнате листают книгу, — и каждую неделю затягивал на полсантиметра туже. Тело должно привыкнуть. Тело привыкало. Я научилась жить верхушкой лёгких, спать на спине, сложив руки на груди, как покойница, и подниматься по лестнице с остановкой на каждом пролёте.
Как-то утром он распустил шнур, снял корсет и подвёл меня к зеркалу в спальне. Талия держалась сама. Он обхватил её ладонями, и пальцы его почти сошлись.
Я смотрела долго. Поворачивалась боком, спиной, снова лицом. От бедра вниз — ноги, которые физрук ставил в конец шеренги. Выше — то, чего в Сызрани не было и быть не могло: линия уходила внутрь так круто, что на неё было страшно смотреть, и снова расходилась — в грудь, в плечи, в шею. Брови вразлёт, стрелки до висков. Мне было сорок четыре года, и я впервые в жизни была красивой. Целиком, от виниров до щиколоток.
Хозяин стоял сзади и смотрел в зеркало. Лицо у него было спокойное, как у прораба, который сдаёт дом.
В тот вечер он взял меня в корсете — зашнурованном туже обычного, на сантиметр сверх недельной
Десять писем. Часть IV. Письмо десятое