быть, в «жёлтом». Я решила больше никогда его не говорить. Я ловила всё: как он ставит чашку, сколько секунд смотрит, когда я вхожу, каким голосом говорит «выдохни». Раньше я знала себе цену и мерила по ней мужчин. Теперь я мерила себя по нему, как по курсу валют, который меняется каждое утро, и ни разу не угадала.
В субботу он поставил меня посреди комнаты, руки за голову, и надел зажимы — стальные, с винтом, на цепочке. Он подкручивал винт по пол-оборота, глядя мне в лицо, и остановился раньше, чем мне стало по-настоящему больно, — он всегда знал это раньше меня. Сначала давило тупо, как прищемлённый дверцей палец, потом никак, потом занялся жар. Потом он взял флоггер — широкий, из мягкой замши, — и тот бил глухо и тяжело, и боль от него уходила не в кожу, а под неё, в мясо, и оставалась там, как остаётся гул после колокола. Цепочка звякала на каждом ударе.
— Цвет?
— Зелёный.
Он продолжал. Края комнаты потемнели, колени стали ватные, во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу.
— Цвет?
— Зелёный.
Он опустил флоггер, подошёл и долго смотрел мне в лицо — так же, как смотрел на чек из «Шоколадницы».
— Ты врёшь мне цветом.
Я хотела сказать, что нет. Он уже откручивал винт. Когда зажим отпустил, кровь вернулась так, что я закричала по-настоящему, впервые за все эти годы, и он снял второй, и я закричала второй раз.
— Ещё раз — и я перестану спрашивать, — сказал он.
Две недели он меня не трогал. Шнуровал по утрам, ужинал, спал рядом — и не трогал. Я лежала по ночам и думала, что значит «перестану спрашивать», и каждый раз выходило одно и то же: тогда всё кончится. На третьей неделе была порка, и посреди неё он спросил «цвет?», и я сказала «жёлтый» — честно, с колотящимся сердцем, как сдают экзамен, к которому не готовились. Он сбавил. Вечером, вставив пробку, он поцеловал меня в затылок. Я до утра пролежала не шевелясь, чтобы не стереть.
По воскресеньям мне полагался бокал вина. Один, красного, и пила я его по глотку, держа во рту, пока язык не начинал щипать: после недели варёной грудки вкус был такой, что кружилась голова. Через три месяца после той среды, в воскресенье, он взял бутылку и подержал её над моим бокалом на секунду дольше, чем нужно. Потом налил второй.
Я насторожилась сразу. Второй бокал за все эти годы. Такая щедрость у мужчин бывает перед разговором, а не после.
Он расстегнул на корсете два нижних крючка и положил руку мне на живот. Ладонь была тёплая от бокала.
— Я хочу, чтобы ты мне родила.
Я засмеялась — нормально, разжав губы, от неожиданности.
— Мне сорок пять.
— Я умею считать.
— В сорок пять так не бывает.
— Бывает. Не здесь. — Он не убирал руки. — Сразу несколько. Шесть. Или пять. Я хочу, чтобы твоё тело знало предел. Чтобы растянулось до максимума, но не сломалось.
«Мы его найдём. Не сегодня», — сказал он восемь лет назад в пустой комнате, где я не могла вспомнить ни одного своего «нельзя».
Шесть. Я попыталась представить — и не смогла. Шесть сердец. Шесть жизней. Живот, который занимает половину комнаты. Кожа, натянутая, как барабан. Меня замутило, а следом, поверх тошноты, поднялось что-то плотное и вязкое, чему я не знала имени. Мышцы живота стянуло судорогой — тело раньше разума поняло, о чём речь, и отрепетировало спазм, с которым ещё не знакомо.
Ремонт крыши