себя. Он печатал. Тогда я подошла, села на подлокотник его кресла — туда, куда садиться мне никто не разрешал, — и положила пальцы ему на запястье, туда, где у мужчин бьётся пульс и где они потом вспоминают твои пальцы.
— Давай договоримся, — сказала я. — Субботы твои. Но я хочу знать, что я за это получаю.
Он дочитал абзац. Потом поднял глаза — не на меня, на мои пальцы у себя на запястье — и стал ждать, как ждут, пока официант дочитает список блюд дня. Пульс у него был ровный, шестьдесят, я сосчитала. Я наклонилась к его рту.
Он повернул голову. Губы мои пришлись ему в скулу, у самого уха, и на коже остался красный полумесяц помады.
— Закончила? — сказал он.
Он взял меня за подбородок — не больно, как берут пациентку, чтобы повернуть лицом к свету, — и большим пальцем, тем, со шрамом, стёр помаду с моих губ. Сначала с верхней, потом с нижней, от угла к углу. Шрам был твёрже остальной кожи.
— Помада тебе здесь не нужна. Раздевайся. Вещи на стул.
Я сняла чулки, пояс, всё, что стоило дороже его свитера, и сложила на стул. Рукавов, которые полагалось убирать внутрь, там не было вообще, и складывать было ещё стыднее: кружево не держит форму, как его ни клади, оно ложится комком. Он вытер палец о моё бельё на стуле, и на чёрном кружеве осталась красная полоса.
Потом я час стояла лицом к окну, к прудам, к катку с той же песней, и он меня не тронул. Уходя, я протянула ему руку — по-деловому, как закрывают переговоры, — и, пока он её пожимал, успела сосчитать пульс. Шестьдесят.
Через три месяца у меня была суббота и четверг. Через полгода — четверг, суббота и воскресенье. Через год он сказал, что я переезжаю к нему. Хозяйка квартиры у Савёловского предложила оставить за мной однокомнатную до лета — договор был до июня, можно было не спешить, «на всякий случай». Я отдала ей ключи в тот же день. Случаев я больше не предполагала.
* * *
Шаги в коридоре. Не его: у него шагов не слышно. Сестра несёт кому-то лёд в лотке, лёд постукивает. Завтра в операционной будет тридцать два человека — по пять на каждого из них и двое на меня. Я пересчитала. Двое на меня — это даже щедро.
* * *
Я переехала на Патриаршие с двумя чемоданами, коробкой обуви и фотографией Сони в рамке, которую так и не вынула из коробки. У Глеба всё было дорогое и ничего лишнего: стол, кресло, шкаф, кровать, на которой можно было спать вчетвером, но спали вдвоём, и чёрный «мерседес» с водителем Ильёй, который за восемь лет ни разу при мне не посмотрел в зеркало заднего вида. Аркадий покупал вещи, чтобы их было видно. Глеб покупал, чтобы их не было слышно: дверцы шкафа закрывались без звука, холодильник гудел только по ночам, а скамью для сессий ему привезли из Праги, и она не скрипнула ни разу, что бы на ней ни происходило.
Я выучила правила. Когда он входит, я стою на коленях у двери, руки на бёдрах ладонями вверх. Он говорит мне «ты», я ему — «вы». «Хозяин» — только в сессии, и я долго не могла выговорить это слово без смешка, оно было из дешёвого кино про помещиков, а потом выговорила, и оно стало самым лёгким словом в моём словаре — легче, чем «спасибо», которое я за жизнь произнесла гораздо больше раз, чем имела в виду.
Высшая математика(часть 1)