поднималась и опускалась, на её живот, на её бёдра, на треугольник волос, на то, как она смотрит на меня снизу вверх — с нетерпением, с вызовом, с чем-то ещё, чему я не знал названия. Раздвинула ноги — медленно, будто приглашая, — и я вошёл: легко, скользко, потому что она была мокрой, готовой, ждала, — я ощутил, как её тело принимает меня без сопротивления, как оно обхватывает ствол со всех сторон, как оно сжимается и отпускает.
Я двигался медленно, как научился за эти месяцы, — не гнал, не торопился к финишу, — чувствуя, как её тело принимает меня, как оно отпускает, как в этой тягучей волне есть что-то большее, чем трение: будто каждое движение длилось дольше и отдавалось глубже, будто я не просто входил и выходил, а разговаривал с её телом. Она стонала — сначала тихо, почти беззвучно, потом громче, — её руки впивались мне в спину, ногти прочерчивали дорожки, её ноги обхватывали мои бёдра, притягивали ближе, глубже, и я чувствовал, как её пятки упираются мне в поясницу. Я сменил угол — чуть вверх, — и она вскрикнула, выгнулась, и я понял, что нашёл то самое место, и стал двигаться так, чтобы задевать его снова и снова, — и с каждым толчком её стоны становились громче, её дыхание — чаще, её тело — отзывчивее.
Оргазм накатил на неё волной — я ощутил, как её тело напряглось, как оно сжалось вокруг меня — раз, другой, третий, — как из её горла вырвался долгий, протяжный стон, как её спина выгнулась дугой, как её пальцы впились мне в плечи, — и я, доведённый до предела, кончил следом: изливаясь внутрь, чувствуя каждое сокращение, каждую волну, как сперма вырывается толчками, как её тело принимает её, как оно пульсирует вокруг меня. Мы замерли — я внутри неё, она подо мной, — и я слышал только наше дыхание: её — частое, срывающееся, и своё — тяжёлое, будто после долгого бега.
Потом был ужин — голышом, на кухне, при включённом свете. Она сидела на табуретке, закинув ногу на ногу, и её грудь колыхалась, когда она тянулась за бокалом. Мы ели что-то простое — сыр, хлеб, виноград, — и пили вино, и разговаривали ни о чём, и смеялись, и это было странно и легко одновременно: сидеть голым напротив голой женщины, которая ещё час назад стонала под тобой, и обсуждать, какое вино лучше — красное или белое.
После ужина она снова опустилась на колени — прямо на кухне, у стола, на холодный кафель, — и взяла член в рот. Теперь она не торопилась, делала это медленно, смакуя, будто благодарила за вечер: обводила языком головку, проводила по стволу, задерживалась на уздечке, — и я стоял, опершись на стол, чувствуя под ладонями прохладную поверхность, и во мне снова поднималось, наливалось, тяжелело. Свет был включён — яркий, кухонный, без полумрака, — и я видел её всю: её колени на кафеле, её спину, её волосы, которые она то откидывала, то позволяла им падать на лицо. Я слышал влажные звуки, слышал, как она дышит через нос, слышал, как тикают часы в коридоре. Она довела меня почти до края — я почувствовал, как всё сжалось, как потянуло, как вот-вот, — и остановилась. Подняла глаза, улыбнулась — уголками губ, не выпуская член, — и в этой улыбке было столько всего, что я не выдержал и рассмеялся, хрипло, коротко.
В спальне я достал из тумбочки тюбик — прохладный металл в ладони, — и рядом
сауна и пьяная троица