неуверенных касаний, — и начала быстро и ритмично двигать головой; я почувствовал, как её язык скользит по стволу, как её губы сжимаются, как её ладонь у основания работает в такт, и понял, что ещё немного — и кончу.
Но она вовремя остановилась — будто чувствовала меня лучше, чем я сам, — встала, быстро, почти лихорадочно сбросила с себя форму: треники полетели на пол, футболка через голову, — и передо мной предстала идеальная фигура гимнастки: упругая грудь, плоский живот, стройные ноги, высокий чистый лобок с розовой щелью.
Ира легла на кровать — на серое покрывало, под которым прогибался продавленный матрас, — и раздвинула ноги, призывно глядя на меня. Я скинул остатки одежды, лёг сверху и вошёл в неё одним плавным движением — легко, скользко, потому что она была мокрой, готовой, ждала. Она обхватила меня ногами, прижимая к себе, и я начал двигаться.
Этот секс был намного ярче того первого в душевой с неизвестной девушкой — того, где я стоял, прижатый к кафелю, потерянный, не понимающий, что происходит, — этот был другим. Я уже не думал, правильно ли делаю — все эти мысли, все эти «а вдруг не так», «а вдруг не туда», которые мучили меня в первый раз, отступили, растворились, — я просто чувствовал: Иру, её горячее, тесное лоно, которое обхватывало меня со всех сторон, будто подстраивалось под меня, будто запоминало форму; её стоны — сначала тихие, потом всё громче, всё отчаяннее, срывающиеся на всхлип; её руки на моей спине — сначала гладящие, потом впивающиеся, цепляющиеся за меня, как за что-то, что могло ускользнуть.
Я закинул её ноги себе на плечи — почувствовал, как её икры легли на мои плечи, как её пятки оказались у меня за спиной, а колени прижались к моим ушам, как от этого изменился угол, как член вошёл глубже, достал до чего-то, от чего она вскрикнула, — и вошёл ещё глубже. Ира стонала всё громче, её влагалище пульсировало — я чувствовал эту пульсацию каждой клеткой, каждой венкой, каждой мышцей своего члена, будто оно сжимало и отпускало меня в такт её сердцу. Я ускорил темп — влажные шлепки раздавались в тишине комнаты, смешиваясь с её стонами и моим дыханием, — вошёл в неё до упора и почувствовал, как она кончает: как её тело напряглось, как её мышцы сжались вокруг меня с такой силой, что я едва мог двигаться, как она впилась ногтями мне в спину — я почувствовал эти ногти, эти царапины, каждую из них, как они прочертили дорожки по моей коже, и они только подстегнули меня. Это было сигналом.
Я сделал ещё несколько мощных толчков — последних, самых глубоких, самых отчаянных — и взорвался внутри неё: почувствовал, как из меня вырывается, как пульсирует, как заливает её тёплой спермой, как каждое сокращение выжимает из меня всё до последней капли. Мы оба замерли — она подо мной, с задранными ногами, с впившимися ногтями, с закушенной губой; я над ней, с колотящимся сердцем, с дрожащими руками, — переживая сладость момента, боясь пошевелиться, чтобы не разрушить его.
— Ой, тебе пора! Девчонки скоро придут! — опомнилась Ира.
Я быстро оделся.
— Когда увидимся?
— Завтра в четыре, когда у них тренировка. Она поцеловала меня на прощание.
Мы встречались каждый день до конца сборов: в парке, на скамейках, в её комнате, когда никого не было. Это был настоящий сексуальный марафон. Потом мы разъехались — я в Москву, она в Ростов, — но эти дни я запомнил навсегда.
Карточный "долг"