значило проиграть той самой мысли, с которой она утром ослабила пояс.
— Хватит. Кирилл. Хватит смотреть.
— Ляг. На спину. Колени согни. Ноги раздвинь.
Она слезла неловко, ударилась пяткой о край. Легла. Футболка задралась к рёбрам. Руки не знали, куда деться, и легли вдоль бёдер.
Она лежала под его взглядом и не находила, куда деть руки. Ноги так и остались раздвинуты, как он велел. Смотреть на него снизу было хуже, чем стоять у окна.
— Это уже не порка, — сказала она. Голос сел. — Это позор. Я твоя мать. Ты не имеешь...
— На кухне ты сама полезла. Теперь руками раздвинь губы. Хочу видеть всё. Делай.
Она покачала головой. Слёзы выступили без крика.
— Не буду. Кирилл. Не надо. Я поняла про халат. Поняла. Только не руками. Это уже...
— Сама. Или я разведу. Тогда это будет не твоё. Выбирай.
Она сделала сама.
Пальцы легли слева и справа и развели. Не ласка. Приказ. Лицо мокрое, злое. Смотрела на него и не находила, куда деться.
Секунда тянулась.
Потом что-то в ней щёлкнуло — не согласие, обратное. Детское, злое, то самое утреннее: если ты ставишь меня так — вот тебе.
Она вскочила. Подошла к нему не как женщина к мужчине. Как ребёнок, которому сказали «смотри», и он суёт в лицо то же самое.
Пальцы нашли пуговицу его джинсов. Молнию. Он не успел перехватить — не потому что не мог, потому что не верил, что она это сделает. Член, уже тяжёлый от всего, что он себе запрещал, лёг ей в ладонь. Она наклонилась близко, смотрела не как на тело, как на улику.
Голос вышел тонкий, злой, почти плачущий.
— Попробуй сам. Почувствуй. Вот как это. Приятно, когда тебя рассматривают? Я твоя мать. Ты меня поставил. Теперь ты постой.
Это не было лаской. Это был осмотр. Месть стыдом.
Рамка, которую он держал две недели — «ты не моя женщина, ты моя мама, я не делаю тебя ею» — треснула в этом наклоне. Тело ответило раньше правила.
Ладонь легла ей на затылок.
— Рот. Сейчас.
— Кирилл...
— Рот.
Он опустил её ниже. Она упёрлась руками в свои колени. Он вошёл в рот грубо, коротко, без ритма.
Она давилась и рот не убрала. В глазах стояли слёзы. На лице было только одно: как же это мерзко.
Он кончил ей в рот, не успев себя остановить и не попытавшись.
Она осталась на коленях. Его рука ещё лежала на голове. Во рту было солоно, по губам текло. Она глотнула, потому что не знала, куда это деть в этой комнате, и всхлипнула в пол.
Он убрал руку. Застегнул джинсы. Отступил на шаг. Смотреть на неё было одновременно невозможно и необходимо.
Молчание было хуже ремня.
Он налил воды. Накинул халат, который валялся на диване. Завязал пояс сам, туго, как вчера, как неделю назад. Не коснулся рта. Не коснулся пятна. Ладонь нашла плечо и сразу стала лишней — он убрал её.
Ирина сидела, не поднимая глаз.
— Прости. Я поняла. Про работу. Про халат. Про то, что полезла. Только так — больше не надо. Не рот. Не это. Кирилл.
Он стоял, глядя в окно, в те же голые ветки.
— Я не хотел этого делать. Ты поставила меня в такое положение. Я наказывал тебя как мать, которая ломает дом. Не как...
Он не договорил. Слово, которого не произнёс, всё равно легло между ними.
За стеной снова включили воду. Чья-то чужая жизнь шла по расписанию.
— Суббота остаётся, — сказал он. — Халат при мне — завязан. То, что сейчас было, — не правило. Слышишь?
Она кивнула. Кивок был маленький, как тогда, над кошельком.
Грубость и нежность