Ирина осталась на диване — в завязанном халате, горячая, живая. За окном ветки стояли голые. В кошельке на кухне лежали те же купюры. Порядок в доме начался не с них. Он начался с того, что сын не отступил, хотя рука дрожала, а мать сказала «хорошо», ненавидя это слово — и всё-таки сказала.
********
Неделя после первой порки прошла ровнее, чем ожидалось. Халат при нём Ирина завязывала. Не сразу, не каждый раз с первого движения — но завязывала. Кружки не ночевали на подоконнике. Чайник щёлкал вовремя. Кирилл отмечал это коротко, без похвалы: похвала звучала бы как разрешение расслабиться.
Ей казалось, дом выровнялся. Субботу она уже видела формальностью. «Профилактика» — слово, которое он произнёс тогда на диване, — всю неделю лежало у неё в кармане как камешек. Формальность можно пережить.
В пятницу вечером Кириллу позвонил Виктор Сергеевич.
Она не отправила документ вовремя. Потери были значительными. Это было хуже потерянных денег.
Кирилл слушал, стоя у окна своей комнаты, той же, где с девятого класса стояла кровать. Поблагодарил коротко. Деталей не уточнял. Разговор оставил на субботу.
Он не вошёл к ней вечером. Суббота была объявлена заранее. Ломать расписание значило превратить дом в истерику.
Утром она уже стояла на кухне.
Халат цвета пыльной розы был завязан до щиколоток. Пояс держал. Полы не разошлись. Кружка на столе, пустая тарелка, кружевная занавеска, осенний свет — та же кухня, в которой неделю назад на столе лежал кошелёк. Сегодня кошелька не было. Был завязанный халат, и это было почти хуже: мелкое правило она выполнила и решила, что крупный промах пройдёт незамеченным.
Кирилл остановился в проёме в серой футболке и тёмно-синих джинсах. Босиком. Взгляду некуда было скользнуть. Он впервые за долгое время мог смотреть на мать и видеть только лицо — усталое, уже подобравшееся, ещё не знающее, какой именно разговор её ждёт.
— Сядь, — сказал он. — Нам надо поговорить.
Ирина сжала край столешницы.
— Ты опять с этим лицом. Кирюш, я завязала. Видишь? Я записываю. Я...
— Виктор Сергеевич звонил мне. Он мне всё рассказал.
Она моргнула так, будто имя начальника не имело права звучать в этой кухне, между кружкой и пустой тарелкой.
— Зачем он... Это работа. Это не дом.
— Ты не отправила документ вовремя. Потери значительные. Он не уволил тебя только потому, что мы давно знакомы.
Щёки покрылись неровными пятнами. Защита включилась раньше мысли, как тогда, над купюрами.
— Я хотела утром. У меня завал. Все ошибаются, Кирилл. Ты думаешь, мне приятно, что он звонит моему сыну, как будто я...
— Как будто ты не справляешься. Да. Именно так это выглядит. И это не клевета. Документ не ушёл. Это факт.
Она всплеснула руками и тут же вернула их на стол, будто сама поймала себя на старом жесте.
— Я твоя мать. Не секретарша, которой сын устраивает разбор.
— Ты секретарь. И ты моя мать. Одно другое не отменяет. Неделю назад наказание было за потерянные деньги. Сегодня речь не про купюру, которую можно списать на сдачу. Сегодня ты снова стоила денег — уже не домашних — и почти стоило твоего места. Нотации не работают. Ты это уже доказала еще раньше.
Голос у него не дрожал. Дрожала только пауза между фразами — та самая, в которой он ещё мог сесть, взять её руку и сказать «ладно». «Ладно» уже обошлось слишком дорого.
— Сегодня не профилактика после тихой недели, — сказал он. — В комнату. Сейчас.
Ирина затянула пояс крепче, хотя затягивать было нечего: узел и так держал. Пальцы искали занятие. Глаза — пол.
Золотая клетка Корины. Часть 6