— Сегодня ремень. Потому что рука уже была. И это не остановило.
В комнате стоял тот же цветочный диван. За большим окном — голые ветки. На тумбе — спирт, ватные диски, градусник в чехле. Рядом, свёрнутый петлёй, чёрный ремень. Не с его джинсов: джинсы были застёгнуты. Решение было принято ночью, не в эту секунду.
— Наклонись. Халат сзади до талии. Если есть бельё — сними.
Она сделала это хуже, чем неделю назад. Тогда ещё можно было притворяться, что это не повторится. Теперь кожа помнила ладонь и всё равно не верила, что будет иначе, пока он не взял ремень.
Спирт пах больницей. Ватный диск оставил холод шире, чем нужно. Она выругалась шёпотом — грязно и жалобно сразу.
— Не надо градусник. Я не больная. Ты опять из меня ребёнка...
— Проверка. До и после. Как в прошлый раз. Чтобы не переборщить.
Градусник вошёл трудно только потому, что она сжалась. Он не назвал цифру. Вынул. Положил на салфетку.
Она ждала, согнувшись, и не могла не обернуться. Халат спереди ещё держался на поясе, сзади он уже задрал полы сам. Кирилл стоял чуть сбоку. Ремень висел у него в правой руке. Смотрел не на её лицо — на то место, куда сейчас будет бить.
— В первый раз была рука, — сказал он. — Руки не хватило. Дальше тело должно запомнить иначе. Мне это не нравится. Я всё равно сделаю.
— Я твоя мать.
— Слышу. Руки на спинке. Если полезешь закрыться — будет добавка. Не потому что я злой. Потому что иначе ты снова решишь, что можно выскользнуть.
Первый удар сел глухо. Не как ладонь — короче, звонче, чужим звуком для этой комнаты. Ирина дёрнулась всем телом. Воздух вышел из неё так, что она сама себя не узнала.
Он не считал вслух. Не давал ей считать. Ремень поднимался и падал в одно и то же место чаще, чем она успевала просить «не туда». Жар собирался пятном.
— Помягче. Кирилл. Родной. Не так...
— Я знаю, что больно, мам.
Голос сорвался на середине и собрался снова.
— Я тебя люблю. Поэтому не остановлюсь, когда попросишь.
Она сунула руку назад. Он перехватил запястье, вернул на спинку, дал короткую добавку — не сильнее, плотнее, в то же горящее место. После этого она уже не закрывалась. Просила. Путала «прости» с «хватит».
Когда он остановился, ремень повис в руке. На кожу ладонь не клал. Горело и так.
Ирина почти легла грудью на спинку. На правой ягодице горело круглое красное пятно. По лицу уже шла слеза. Она обернулась через плечо — ещё надеялась услышать, что этого не было.
Он стоял с ремнём и смотрел не на пятно — мимо, в обивку, в окно, в то место, где можно было стоять и не стать человеком, которому это нравится.
— Ляг на бок. Сейчас снова градусник.
— Не смотри.
— Не буду дольше, чем нужно.
Она легла. Халат сбился. Процедура снова была «как к ребёнку», и это унижало её взрослость больнее кожи. Он подождал и убрал градусник, ничего не говоря.
Потом накинул полы, завязал пояс сам — туго. Подал воду. Ладонь положил на плечо, не на попу.
— Халат при мне завязывать. Суббота остаётся. Документ и начальник — это не ерунда с работы.
Он замолчал, подобрал голос.
— Ты часть семьи, не враг. Я делаю это не потому, что ненавижу тебя.
Ирина пила мелкими глотками. Голос вышел плоский.
— Больше никогда.
Он кивнул так же, как неделю назад: будто принял пожелание, которое жизнь поправит следующей субботой.
Ночь она провела на боку. На спину лечь было нельзя — пятно не пускало. Злость на
Как я стала второй женой