про записки на столе и про «ты поел?». А сейчас та девушка сидела напротив меня, на нашей кухне, в старом халате, с мокрыми волосами, и смотрела сквозь меня куда-то в тот год. И она была жива. Она никуда не делась. Просто двадцать лет её никто не спрашивал.
Я перестал её слушать.
Не потому, что не хотел. Просто слово «девушка» зацепилось, и всё остальное стало глухим, как под водой. Я уставился в стол. В скатерть, в крошки, в солонку. Под солонкой лежала старая газета, которую отец вечно таскал с собой. Я смотрел на неё, и она была вся в жирных пятнах от яичницы. Расплывшиеся, мутные, как на тех газетах вчера, на столике, среди мяса и бутылок.
И всё вернулось. Не картинкой, а целиком. Скатерть на траве. Пальцы, вцепившиеся в землю. Звук, который она тогда издавала.
Я зажмурился. «Нет. Нет. Это мать. Это ебаная мать, чего ты...»
Она всё ещё говорила. Про любовь, про отца, про «всё ради тебя». Голос плыл где-то рядом. А я сидел и боялся поднять глаза, потому что знал: если подниму, то увижу не её. Увижу ту, что на траве. Женщину, которой хочется, чтобы её хотели. Такую же, как любая другая. Только эту я знал по запаху её духов с детства.
И от этого стало по-настоящему страшно. Не потому, что я увидел. Потому что я не смог перестать видеть.
— Дим?
Я встал. Стул скрипнул, слишком громко.
— Мне на зачёт, — сказал я.
— Дима, подожди, мы же не...
— Опоздаю.
Я надел куртку в коридоре, не попадая в рукав. Обуваться пришлось сидя на тумбочке, где вчера лежала её косметичка. Теперь её там не было.
В дверях я оглянулся. Она сидела за столом, руки на коленях, перед ней остывала кружка. Плечи у неё были опущены, и впервые в жизни она выглядела не моей матерью и не той, с дачи, а просто маленькой и очень уставшей.
Я вышел и закрыл дверь.
...
В колледж я шёл пешком, хотя можно было на автобусе. Хотелось, чтобы кто-то шёл вместе со мной, а не только голова.
Зачёт был по материаловедению. Я сел за заднюю парту и смотрел, как перед преподом сидел одногрупник и что-то говорил. Слова не различались. В методичке перед собой вместо схемы кристаллической решётки я видел кухню: кружку, остывающий чай, её опущенные плечи. «Маленькая и уставшая». Я пытался стереть эту картинку и не мог. А поверх неё, как вторая плёнка, лежала скатерть на траве. Обе были настоящие, и они не хотели складываться в одного человека.
После зачёта я вышел в коридор. Там смеялись девчонки из нашей группы. Ленка с копной рыжих волос, Аня, ещё какая-то в короткой куртке. Я стоял у окна и вдруг поймал себя на том, что слушаю не слова, а смех. Как они откидывают волосы, как поправляют лямку рюкзака. Раньше я этого не замечал вообще. А теперь каждая мелочь отзывалась чем-то мерзким внутри, будто я подглядываю и не имею права.
«Ты уже двинулся, — подумал я. — Нормальный чувак смотрит на однокурсниц и думает про однокурсниц. А ты думаешь про мать. Охуенно».
Я отвернулся к стеклу. На подоконнике кто-то оставил пустой стаканчик из-под кофе с красной помадой на крышке. Я смотрел на этот след и почти физически чувствовал, как меня тошнит.
Макса я встретил на выходе, на крыльце. Курил, прислонившись к перилам.
— О, Диман. — Он ухмыльнулся, но как-то не до конца. — Чё как? Съездил?
Я остановился.
— Ты знал.
— Чего знал?
— Ты знал, что она там будет. Ты знал, чем всё кончится.
Первая попа, первая кровь