Когда я приходил из школы злой, швырял рюкзак, и она подходила сзади и просто стояла, обхватив меня руками, пока всё внутри не отпускало. Без слов. Тогда это был самый безопасный жест на свете.
Сейчас я сидел, как деревянный.
Я чувствовал её всю. Тепло сквозь футболку, мягкость кофты у затылка, как её грудь прижимается к моей спине, ровно и спокойно. Запах: не духи, не тот сладковатый, а другой, домашний, кухонный, мыльный. Тот, который я знал всю жизнь. И всё равно он был другим, потому что теперь я знал, как пахнет её кожа, когда она вспотевшая и голая на траве.
«Нет, — подумал я. — Нет. Это она. Это мама. Тихо. Просто сиди».
Но тело не слушало. Оно откликнулось само, тупо, постыдно, без разрешения. Я вцепился в край стола, чтобы не выдать себя ни одним движением. Ручка в пальцах хрустнула. Я надеялся, что она не услышит.
— Ты у меня умный, — сказала она тихо в волосы. — Всё у тебя получится. Ты только не переживай так. Не надо.
— Угу.
— Я не хочу, чтобы мы... чтобы между нами было так. Ты мне дороже всего. Ты же знаешь.
— Знаю.
Она сжала руки чуть крепче. Я перестал дышать.
И тут я почувствовал, как она замерла. Совсем немного. Не отстранилась, не вздрогнула. Просто всё её тело на долю секунды стало неподвижным, как у человека, который услышал в тишине чужой шаг. Дыхание у моего уха сбилось и вернулось. Руки на груди остались такими же тёплыми, но в них что-то изменилось.
Она поняла.
Я знал это так же точно, как знал её шаги. Она почувствовала, пусть не всё, пусть только напряжение в плечах, пусть только сбитый пульс под её ладонью. Но поняла. И я ждал, что она скажет. Отстранится. Возмутится. Закричит. Хоть что-нибудь.
Она не сказала ничего.
Секунда. Две. Три. Часы в коридоре тикали. За окном проехала машина, и свет фар скользнул по потолку.
Потом она медленно разжала руки. Выпрямилась. Я почувствовал, как отпустило спину, как в то место, где только что было тепло, ворвался прохладный воздух.
Шаги пошли к двери. Остановились. Я не обернулся, но чувствовал, что она смотрит мне в спину. Секунд пять. Может, десять.
— Спокойной ночи, Дим.
— Спокойной.
Дверь тихо закрылась. Она всегда закрывала дверь аккуратно, чтобы не разбудить, если вдруг спишь.
Я сидел и не шевелился. Чай остывал рядом. Страница учебника так и осталась открытой на той же формуле.
Только теперь я понял, что дышу ртом, глубоко и часто, как после бега. Разжал пальцы: на ладони осталась красная полоса от трещины в ручке. Посмотрел на неё и вдруг тихо, коротко рассмеялся. Некрасиво, как смеялась она утром.
«Заметила. Ты слышишь? Она, блядь, заметила».
И дальше мысль пошла сама, без моего согласия: «А почему она не ушла сразу? Почему ещё стояла?»
Я вытер лицо рукой, взял кружку. Мята была обжигающая, горькая, невкусная. Выпил всё до дна, как будто это могло что-то смыть.
А учебник так и остался открытым.
...
Проснулся поздно, в одиннадцатом часу. Квартира была наполнена воскресной тишиной: ни автобусов за окном, ни хлопающих дверей, только где-то внизу кто-то выбивал ковёр. Отец уехал ещё вчера, сразу после завтрака, и к вечеру должен был вернуться. Весь день был свободным.
«Свободный день. Охуенно. Целый день наедине с головой».
Мать на кухне мыла пол. Подоткнутая юбка, босые ноги, швабра в руках. Услышала меня, выпрямилась и убрала прядь со лба тыльной стороной ладони.
Эротический душ