ж не говорил, что кончится. Я сказал, позвали. — Он помолчал. — Ну, подумал, что ты должен быть в курсе. Мало ли.
— Зачем?
— А ты бы хотел не знать?
Я открыл рот, но ответа не нашлось. Макс пожал плечами, как тогда на скамейке.
— Слушай, я не хотел, чтоб так вышло. Реально. Мне Серёга ржал потом по телефону... — Он осёкся. — Короче. Если чё, я не при делах. Просто сказал.
Он докурил, кинул окурок мимо урны и ушёл. Я остался стоять. Хотелось ударить его. Но была только усталость, как после долгой болезни.
Домой я ехал на автобусе. Сел у окна, прижался виском к холодному стеклу и начал торговаться.
Сначала с собой. «Ладно. Допустим, это правда было. Допустим. Ей сорок два. Отец её не видит. Она живая, а не памятник. Многие так делают. Я просто не знал». Звучало разумно. Но тут же всплывало: «Многие, но не моя мать».
Потом я торговался с ней, как будто она сидела рядом. «Если ты просто нормальная женщина, которая хотела, чтобы её хотели, то я пойму. Честно пойму. Пусть только не будет, как утром. Пусть не будет этого «я тебя люблю, поэтому не выгоню»».
Потом с отцом. «Он не виноват. Он сидит на озере, ничего не знает. Если я промолчу, это тоже предательство? Или нет? А если скажу, что тогда?»
Автобус дёрнулся, остановился на светофоре. За окном женщина в красной куртке переходила дорогу, придерживая сумку. Я смотрел на неё и думал: «Вот так выглядит нормальная женщина. Про них можно думать. А про мать нельзя». Пока думал, она дошла до другой стороны и исчезла.
«Всё. Хватит. Это не про неё. Это про вчера. Это выветрится».
Я почти поверил.
Дома пахло жареной курицей. Ключ повернулся тихо, она услышала.
— Дим? Мой руки, сейчас будем есть.
Тон лёгкий, домашний. Слишком лёгкий, как у человека, который сам себя уговорил.
Я повесил куртку и вымыл руки в ванной. Посмотрел на себя в зеркало: серое лицо, круги под глазами. Вытер руки и пошёл на кухню.
Она накрыла на двоих. Курица, картошка, салат, хлеб. Всё как всегда, даже скатерть новая, клетчатая. Халат сменила на синюю кофту, волосы расчесала, собрала в хвост. Ни помады, ни духов, и всё равно что-то в ней было не так, как раньше, и я не мог понять что.
— Садись, — сказала она.
Я сел. Тарелка, вилка, нож. Мы начали есть молча. Часы над дверью снова тикали слишком громко.
— Как зачёт? — спросила она.
— Нормально.
— Устал?
— Немного.
Она кивнула. Подвинула мне хлеб. Мы продолжали есть, но я ловил себя на том, что смотрю на неё не так, как утром. Утром я хотел отвернуться, а сейчас просто смотрел. Без злости. И от этого было ещё хуже.
Я видел, как она держит вилку: чуть оттопыривая мизинец. Как поправляет прядь за ухом. Как иногда поднимает глаза на меня и сразу опускает. Она ждала, что я начну. Или не начну. Она сама не знала.
«Почему она вообще сказала про девушку? — думал я. — Из всех тем. Не про учёбу, не про работу, не про то, что я нифига не делаю. Про девушку. Именно утром. Именно после».
Версии складывались одна за другой, и все были неправильные.
Первая: она хотела, чтобы я ушёл с головой куда-нибудь подальше. Чтобы нашёл себе кого-то и перестал смотреть на неё. Если у меня будет своя женщина, мне будет не до её дел. Логично. Почти удобно.
Вторая: она проговорилась. Хотела сказать мне про себя, и вышло «про девушку», потому что это был единственный безопасный способ. Сказать про молодость, про то, что
Риэлтор