тебя когда-то хотели, когда у тебя ещё было лицо с фотографии в коридоре.
Третья, самая страшная: она хотела, чтобы я видел в ней не мать. Не специально. Но где-то там, глубоко, на дне. Чтобы хоть один мужчина в этом доме посмотрел на неё как на живую.
Я проглотил кусок, и он встал комом.
«Нет. Это не так. Это ты придумал. Она не...»
Но я уже знал: не придумал бы, если бы не видел. Если бы не стояла перед глазами та скатерть. Если бы тело не откликнулось вчера, мерзко, против воли. И теперь я не мог решить, что хуже: что оно откликнулось, или что я не знаю, откликнется ли снова, когда я трезвый.
Она подняла на меня глаза.
— Ты не ешь.
— Ем.
— Дим. — Она положила вилку. — Утром... я не хотела на тебя давить. Я правда. Просто... — Она замолчала, и я увидел, как она ищет слово и не находит. — Мы же не будем больше про это? Давай как-нибудь потом.
— Давай, — сказал я.
— Хорошо.
Она улыбнулась. Не так, как на даче и не так, как всегда. Третьей, новой улыбкой, которой я у неё не видел: осторожной, будто она проверяла, выдержит ли пол.
Мы дожевали молча. Я встал, чтобы убрать тарелки, но она опередила меня, перехватила посуду. Мы столкнулись плечами, и оба замерли на секунду.
Она подняла руку и, как раньше, по привычке, потянулась потрепать меня по волосам. Тем самым жестом, которым оканчивалась каждая моя ссора, каждая двойка, каждый плохой вечер за последние десять лет.
Рука остановилась в воздухе.
Мы стояли и смотрели друг на друга. Её пальцы были в сантиметре от моей головы. Я не отстранился. Не наклонился навстречу. Не дышал.
Она медленно опустила руку. Взяла тарелки. Отвернулась к раковине.
— Иди, — сказала она тихо.
Я пошёл в комнату. За спиной зашумела вода. Я сел на кровать и долго смотрел на свои руки, потому что в голове было только одно: она хотела это сделать. И не сделала. И я не знаю, кто из нас испугался раньше.
...
В комнате я включил настольную лампу и сел за стол. Открыл учебник на первой попавшейся странице, положил рядом тетрадь, взял ручку.
«Допустимая нагрузка на изгиб рассчитывается по формуле...»
Я прочитал эту строчку раз пять. Формула была, цифры были, а смысла не было. За стеной шумела вода, потом стихла. Потом звякнули тарелки в сушилке. Потом шаги: тихие, домашние, в тапках.
Я знал их с детства. Когда мне было семь и я лежал с температурой, эти шаги приближались к моей кровати, и на лоб ложилась прохладная ладонь. Потом они же ходили по коридору, когда я приходил поздно. Потом они стали фоном, который не замечаешь.
Сейчас я заметил каждый.
Шаги остановились у двери. Я не обернулся. Уставился в страницу, будто там было что-то важное.
— Не отвлекаю? — спросила она.
— Нет.
— Я чай принесла.
Кружка тихо стукнула о стол рядом с тетрадью. Пар поднялся ровной струйкой, пахнуло мятой. Я не любил мяту, но она всегда клала её, потому что «успокаивает».
Она не уходила. Я слышал, как она стоит у меня за спиной. Дышит. Решает.
— Дим...
— М?
— Ты на меня сердишься?
Я хотел сказать «нет». Хотел сказать «да». Вместо этого сказал:
— Не знаю.
— Понятно.
Пауза. Потом шаг, ещё один. Я почувствовал, как стул чуть дрогнул, когда она положила руки на спинку. А потом её ладони легли мне на плечи, и она осторожно, как будто боялась спугнуть, наклонилась и обняла меня сзади. Скрестила руки у меня на груди. Подбородок оказался у меня на макушке.
ты помнишь