— У вас там девчонок много, я знаю. А ты всё дома. Ты не обижайся, Дим, я же не со зла. Тебе восемнадцать. Я не говорю про внуков, мне до внуков далеко, но ты же сидишь, а жизнь мимо идёт. У тебя никого нет. Ни девушки, ни планов толком. Живёшь у нас на всём готовом. А это не жизнь. Тебе надо... ну, чтоб кто-то подтолкнул. Чтоб ты о себе подумал, о работе, о...
— Ты сейчас серьёзно?
Это вылетело само. Я даже не узнал свой голос.
Она замерла.
— Ты мне, — я сглотнул, — про девушку? Про то, как мне жить? Сейчас?
— Дима...
— Ты вчера... — Слово застряло. Я заставил себя договорить. — Ты вчера на меня посмотрела так, будто это я там лишний. А сегодня сидишь и учишь меня, что мне делать со своей жизнью?
«Ебалась с тремя у меня на глазах и теперь про личностный рост. Охуеть. Просто охуеть».
Но вслух я этого не сказал. Не смог. Слово «мать» и слово «трахалась» не помещались в одну голову, а сказать при ней то, что крутилось внутри, было всё равно что ударить её.
Она смотрела на меня. Лицо у неё поплыло. Сначала дрогнули губы, потом глаза. И я увидел, как они наполняются.
— Да, — сказала она тихо. — Да, была. И что?
Голос сорвался.
— Мне сорок два, Дим. Сорок два. Ты думаешь, я не знаю, что я твоя мать? Думаешь, мне вчера было легко? Я не хотела, чтобы ты... Ты не должен был там быть. Не должен. Но ты приехал, и я... а что я должна была сделать? Встать и сказать «простите, пацаны, у меня сын»? — Она засмеялась, коротко и некрасиво, и тут же закрыла рот рукой. — Он же не смотрит на меня. Он двадцать лет не смотрит. Ты видел, как он сейчас? «Мать мятая, погода». Мне его эта «погода» уже вот где. Там меня хотели. Понимаешь? Мне сорок два, и я... я хоть раз хотела почувствовать, что я не мебель.
— Мам...
— Подожди. Ты взрослый, ты должен понять, — Слова из неё лились торопливым потоком, сбиваясь, перескакивая с одной мысли на другую, — Я не оправдываюсь. Я просто... Я тебя люблю, Дим. Ты у меня один, ты всегда будешь моим мальчиком. Поэтому я тебя и не выгоню. Я бы никогда. Хотя надо бы, наверное. Надо, чтобы ты ушёл, чтобы у тебя своё было, чтобы ты вырос, а я не могу. Не могу. Но если бы у тебя была девушка, хорошая, нормальная девушка, ты бы сам... ты бы к ней, ты бы с ней... она бы тебя вытолкнула... из этой... зоны комфорта, понимаешь? А я не...
Она сказала «девушка», и у неё что-то изменилось в лице. Совсем чуть-чуть, на долю секунды. Глаза стали другими: мягче, светлее, как будто в них на миг зажгли лампочку. Я знал этот взгляд. Видел его тысячу раз и ни разу не замечал, потому что он смотрел не на меня. В коридоре у нас висит фотография в чёрной рамке: свадьба, тысяча девятьсот девяносто какой-то год. Отец ещё худой, подтянутый, в костюме, который ему великоват, с дурацким прищуром. А рядом она. Двадцать с чем-то лет, фата сбилась набок, смеётся, и глаза у неё вот такие. Я в детстве думал, что это просто фотография. Что та девушка в белом платье не имеет к моей матери отношения, потому что мать — это про суп,
Настена - принцесса из сна