обычный вечер. Как она войдёт, снимет обувь, спросит, поел ли я. Как я буду на неё смотреть. И не мог. Образ рассыпался, не успев сложиться.
Где-то далеко хлопнула дверь подъезда. Потом тишина. Я лежал и слушал свой пульс. Он был ровный, спокойный. Будто ничего и не случилось.
А потом я понял простую вещь.
Я больше не смогу называть её мамой. Не внутри. Слово останется, но значение уже выгорело. Осталась просто женщина, которую я сегодня видел голой на траве, с чужой спермой на груди и абсолютно пустым взглядом.
И эта мысль не болела. Она просто была. Тяжёлая, окончательная и совершенно равнодушная.
Я закрыл глаза. Темнота оказалась самой милосердной вещью за весь этот день.
******
Ночью я слышал, как она вернулась. Ключ долго не попадал в замок, потом дверь тихо щёлкнула, и шаги в коридоре остановились. Я лежал лицом к стене и не дышал. Потом долго шумела вода. Потом хлопнула дверь спальни. Всё.
Утром голова гудела так, будто в неё залили бетон. Я вышел на кухню.
Отец сидел у окна и ел яичницу прямо со сковородки. В застиранной футболке с растянутым воротом, в трениках с вытянутыми коленями, пузо лежало на краю стола. Щетина с проседью, пальцы чёрные от смазки, которую он вечно забывал отмыть до конца. От него пахло солярой и сигаретами, и этот запах стоял на кухне плотно, по-домашнему.
— О, студент, — сказал он, не поднимая головы. — Доброе утро.
Мать стояла у раковины спиной ко мне. Халат, волосы мокрые, собраны в узел. Чайник уже закипал.
— Доброе, — сказал я и сел на своё место.
Я смотрел на отца. На его руки, на то, как он подцепляет желток корочкой хлеба. Он жевал и слушал радио в телефоне. «Я его предал» из той ночи вернулось сразу, всей тяжестью. Он сидел в метре от меня и ничего не знал.
— Короче, — сказал он, отодвигая сковородку. — С мужиками договорился. У Палыча отгулы, у Степаныча тоже. Едем на озеро, на два дня. Щас снасти проверю — и сразу туда. В воскресенье к вечеру буду, а в понедельник опять на смену. Ты со мной?
— Не, — я вздрогнул от неожиданного вопроса.
— Ну, как знаешь...
Мать не обернулась. Налила кипяток в кружку и стояла, глядя в окно. Я видел только её плечо и край щеки. И что-то у неё там мелькнуло, на секунду, как тень от птицы. Не обида, не злость. Что-то вроде «ну да, как обычно». Тихое, привычное, затёртое до дыр. Я это заметил. Но не понял. Просто отложил куда-то, как не нужное.
— Димон, ты чего серый такой? — отец наконец посмотрел на меня. — Учёба заела?
— Не выспался.
— Бывает. — Он хмыкнул. — Мать тоже чего-то мятая. Погода, что ли?
— Голова болит, — сказала она ровно.
— Так таблетку выпей.
Он поднялся, скрипнув стулом, сунул сигареты в карман и хлопнул меня по плечу, тяжело, по-свойски.
— Ну, я в гараж. Не скучайте.
Дверь за ним закрылась. Потом хлопнула дверь подъезда.
И стало тихо. По-настоящему.
Мать поставила кружку на стол, села напротив и тут же встала, чтобы взять салфетки. Села снова. Я смотрел на её руки. Те же, с короткими ногтями, чуть красные от воды. Те самые.
Она молчала. Я молчал. Часы над дверью тикали так громко, что хотелось их снять и разбить об пол.
— Ты сегодня в колледж? — сказала она наконец.
— Да, зачёт сдать.
— А курсовая когда?
«Серьёзно? — думал я. — Блядь, курсовая. Ты со мной про курсовую сейчас?»
Между небом и землёй