без ничего вокруг, она побледнела; к концу месяца могла попросить мужчину передать соль и не извиниться. Потом пошёл взгляд: на переносицу - раз, два, три; на губы - четыре; вниз по телу и обратно; в глаза. Тренироваться можно было на ком угодно. Охранник у ворот на третьей секунде принимался изучать носки собственных ботинок. Хозяин не отводил глаз никогда. Его она так и не переглядела.
Гипнотизёр приходил по средам. Лицо у него было такое, что через минуту после его ухода Инга не могла бы описать ни как он выглядит, ни во что одет; зато голос запоминался: тёплый, ровный, как вода в ванне, из которой не хочется вылезать. Слов она не помнила. Помнила, что после сеансов пол казался мягче, а дом добрее, и что любая мысль, какая приходила в голову, приходила с одним и тем же привкусом: Хозяин.
Когда-то он сказал: «Всё остальное - твоя работа». Выходило, что по средам её работу делали за неё. Это было первое обещание, которого он не сдержал. Думать об этом дальше почему-то не хотелось.
Проверила она это на седьмом месяце, в воскресенье, когда Хозяин сказал, что до вечера она остаётся в доме. Копыта к тому времени держали её без костылей. Она оделась, спустилась с крыльца и пошла по дорожке к калитке: пятьдесят шагов, пустяк.
На двадцатом шаге к горлу подступила тошнота. На тридцатом выступил холодный пот, и дорожка пошла рябью, как вода. Инга вцепилась в чугунную ограду и стояла, дыша ртом. Голос разума говорил в ней коротко и зло: Это они. Это сеансы. Ты знаешь, что это. А Голос тела, который ещё полгода назад мог поспорить с кем угодно, отвечал тихо и сыто, тёплым длинным потоком: что дома тепло, что он сейчас придёт и сядет на край кровати, что идти некуда и незачем, потому что там, где она, и так хорошо, и всё, что нужно сделать, - повернуться. Она повернулась. Тошнота выключилась в ту же секунду, как выключается выдернутый из розетки прибор.
Инга села на нижнюю ступень крыльца. Это была не стена: стена не пускает, а её никто не держал. Это был поводок. Он не мешал думать о чём угодно - ненавидеть, смеяться над Хозяином, придумывать, как уйти, - он не пускал мысль дойти до рук.
Хуже всего было то, что Голос тела не возражал.
За ужином она решила сказать ему всё. Фраза была готова с обеда, короткая, без «извините»: «Вы меня привязали». Психолог была бы довольна.
Инга подняла глаза от тарелки, набрала воздуху и услышала собственный голос:
— Передайте, пожалуйста, соль.
Он передал. Соль была ей не нужна. Она посолила рыбу и съела её до конца.
* * *
Глаза оставили на последний день.
Хозяин вставлял линзы сам. Он взял её лицо в ладони и несколько секунд смотрел ей в глаза - в серые, с тёмным ободком, те, о которых мужчины говорили ей в темноте, - и Инга поняла, что он с ними прощается. Потом линзы легли на роговицу, прохладные и вязкие, и мир стал молочным, как за мокрым стеклом: сквозь белую сетку она различала его лицо, но не различала выражения. Серых глаз, которые так хвалили в темноте, больше не было.
Комбинацию он принёс сам. Ту же, чёрную, атласную. Когда-то она села впритык, на размер меньше, чем Инга позволила бы себе выбрать; теперь была меньше на три и держалась на груди и бёдрах только потому, что ей не оставили выбора. Он одевал её, как одевают статую: стоя сзади, не говоря ни слова, и ни разу не прикоснулся дольше, чем
Приключения Маришки