Большой, второй, третий. Мизинец на левой всегда был кривым - мать говорила в детстве, что от тесной обуви, - и в сандалиях Инга прятала его под соседним. Жалко стало почему-то именно его. Она коснулась мизинца кончиком пальца, как гладят ребёнка по голове, и сказала вслух:
— Ну, пока.
Голос разума предложил позвонить хирургу и отказаться. Он говорил коротко и убедительно, и Инга выслушала его до конца, как выслушивают незваного, но вежливого гостя.
Копыта выращивали три месяца в лаборатории, из её собственной костной ткани. Слово «аутологичный» Инга выучила до того, как заново начала ходить. Пальцы срастили в две опоры, внутреннюю и внешнюю, и поверх них нарастили твёрдую тёмную оболочку: раздвоенное копыто, как у козы, только крупнее и глаже.
Она очнулась не от боли, а от её отсутствия: ног ниже колен не было. Совсем. Они вернулись через час - огнём, таким плотным, что ступни казались раскалёнными слитками на концах голеней. Стоять она смогла через три недели, на костылях. Пятка висела в воздухе, и в этом висении был весь смысл: ступня вытянулась в одну линию с голенью, как у балерины на пуантах. Только балерина встаёт на пуанты на минуту, а ей предстояло так жить.
Копыта диктовали осанку. Чтобы не упасть вперёд, нужно было отвести таз назад и прогнуть поясницу; вес уходил на кончики, на гладкую твёрдую опору; на каждом шаге вздрагивали икры - мелкой, стыдной дрожью, - и ахилловы сухожилия звенели, и только через два месяца дрожь перешла в упругость. Походка, которую Инга в юности репетировала перед зеркалом, оказалась детской игрой. Эту строили из костей, мышц и месяцев.
Вечерами он втирал ей в икры крем - ладонями, от колена к копыту, не пропуская ни сантиметра, - и Инга лежала, закрыв глаза, и слушала, как вместе с его ладонями, идущими вниз по голени, вверх по внутренней стороне бедра поднимается жар. Выше колена он ладоней не поднимал. Это было невыносимо, и она не просила.
Ходить её учила старуха. Лет шестидесяти, с такой прямой спиной, что рядом с ней Инга чувствовала себя вопросительным знаком; бывшая прима, как сказал Хозяин, и больше ничего не добавил. За первую неделю старуха произнесла не больше двадцати слов. Она клала ладони Инге на бёдра и поворачивала таз на два градуса; тянула за затылок вверх, как за невидимую нить; вжимала пальцы под рёбра - туда, куда нужно было дышать, - и держала, пока дыхание само не находило дорогу. Если Инга ошибалась, старуха отпускала её и смотрела. Это было страшнее окрика.
К седьмому месяцу дни складывались одинаково, и это однообразие было уже не расписанием, а привычкой тела, отлитой в форму: утро у станка в бывшей гостиной, где старуха, не говоря ни слова, поворачивала её таз на два градуса вправо и на градус назад, и час хода по длинному коридору, по паркету, по которому копыта выстукивали сначала сумбурный перестук, потом ритм, потом её собственную, Ингину, походку, которую в доме узнавали по звуку, ещё не видя, и обед, который она ела теперь иначе, не склоняясь к тарелке, и занятия с психологом, и урок взгляда, и вечер, в котором ключ давно сменился кремом, а Хозяин по-прежнему приходил в девять, и ночь, и желание, которое с пятого месяца стало приходить без повода: от запаха кофе, от скрипа двери, от его шагов в коридоре.
Психолог, тихая женщина с чашкой чая, заставляла её говорить вслух то, что обычно говорят про себя. Только «я хочу» - без «извините» и «если можно». В первый раз, когда Инга произнесла «я хочу»
Только для тебя ...