у неё стало таким, какого Инга за годы дружбы не видела: растерянным. Лика поправила прядь. Прядь не помогла.
Ингалит ждала торжества. Торжества не было. Был жар, поднимавшийся от ключиц к ушам по знакомой дороге, - единственный отклик, который Инга не умела отменить, - и впервые в жизни он ничего не выдавал: красная кожа не краснела, она была красной и до него. Тело молчало для всех, кроме неё самой, и в этой тайне оказалось больше торжества, чем в растерянном лице Лики.
На секунду серые глаза за толстыми стёклами встретились с карими. Лика прищурилась, как щурятся, пытаясь вспомнить мелодию. Мелодия не вспомнилась: серые глаза в этом мире замечали только в темноте, а Лики никогда не оказывалось рядом, когда гасили свет.
Ингалит оставила на столе деньги за несостоявшийся кофе и вышла. На улице она остановилась и ещё раз подтолкнула очки.
Вечером она встала в холле перед зеркалом и сняла всё: шляпу, очки, пальто, туфли, остальное. Вставила белые линзы и осталась в чём была - в красной коже, в рогах, с двумя белыми пятнами вместо глаз. Прятать тело, которое строили по костям и сантиметрам, ей не хотелось. Эту мысль она проверила, как проверяют температуру: прислушалась к желудку. Желудок молчал.
— В клуб, - сказала она Хозяину за ужином. - Без шляпы.
Она сказала это тоном просьбы и тоном доклада одновременно и сама не могла различить, каким из двух.
Он помолчал секунду, глядя на неё так, как смотрел всегда.
— В пятницу.
* * *
Клуб был тот же: чёрные стены, красный свет, стойка с низкими табуретами. Здесь Инга сидела на краю дивана, пока Лика собирала у стойки железные опилки; здесь она сорок минут рассказывала, как сюда попала, человеку со стаканом воды. Ингалит вошла без шляпы. Хозяин шёл на шаг позади, и по давлению между лопаток она знала, что он смотрит ей в спину.
Комната изменилась. Не повернулась - изменилась. Фантазия была тише: в фантазии разговоры оседали, как пена, а здесь они обрывались каждый по-своему - смехом, не добравшимся до конца, стеклом, звякнувшим о стойку, женским вдохом, мужским кашлем. Лица поднимались к ней одно за другим. Женщины смотрели иначе, чем мужчины: одни с вызовом, другие с тем голодом, который она узнала бы где угодно. Она ждала, что хоть одно лицо отвернётся. Ни одно не отвернулось. Жар прошёл от ключиц к ушам, как всегда, и, как в кофейне, остался при ней.
Посреди зала, в двух метрах над полом, висела женщина: лицом вниз, в паутине красных верёвок, широкая в бёдрах и мягкая в животе, - лучшая работа вечера. Её закончили подвешивать за минуту до того, как открылась дверь. Под ней стоял виртуоз, вытирал ладони и ждал аплодисментов. Аплодисментов не было. Никто не смотрел на женщину под потолком.
Он стал старше, чем помнила Инга, и шире в талии, но руки остались прежними. Сквозь молочные линзы она не различала его лица - только руки: они перестали вытирать ладони и сами, пока он ещё не понял зачем, начали вязать что-то в воздухе. Это движение она узнала бы и вслепую. Он прикидывал на ней верёвку и видел не её, а то, что на ней можно завязать.
Он пересёк зал лёгким, чуть наклонным шагом человека, к которому привыкли подходить, остановился в двух шагах - профессионально - и сказал:
— Позвольте предложить вам верёвку. Я таких пропорций не видел.
Она выслушала до конца. Потом сказала:
— Три года назад. Подвал под парикмахерской. Ты завязал мне запястья так, что я неделю не чувствовала мизинца. Ты сказал: зато узел идеальный.
Пропущенный урок