Она повернулась к нему на звук имени раньше, чем поняла, что это её имя.
Глава 3
Теперь костюмом стала Инга.
Хозяин вернул ей очки. Они лежали в ящике его стола, рядом с ланцетом и камерой, - те самые, в минус семь, с тонкой оправой, которая когда-то сползала на влажную переносицу. Остальное доставляли по частям. Обувной мастер, старик, проговорил весь визит - про колодки, про внука, который не хочет учиться ремеслу, про козлиную ногу, которую однажды уже шил, для оперы, - и ни разу не спросил, зачем. Через месяц он привёз туфли на такой платформе, что со стороны они выглядели причудой моды: внутри было ложе, повторявшее копыто, как футляр повторяет скрипку. Обещанная закрытая обувь оказалась красивой. Шляпа с глубокой тульёй была сшита по меркам рогов. Визажистка, молчаливая женщина с кистями в нагрудном кармане, научила её накладывать тональный крем на лицо, шею и кисти; красное просвечивало сквозь него густым жаром, и с трёх шагов это принимали за загар, какой бывает у людей, пролежавших на курорте дольше, чем следует.
Белые линзы она вынула и надела очки. Мир, молочный весь этот месяц, собрался в резкость - и вместе с ним в зеркале в холле собрались серые глаза, маленькие за толстыми стёклами, с тёмным ободком. Инга смотрела на неё из зеркала, как смотрят из окна уходящего поезда. Ингалит надела шляпу, и Инга скрылась под полями.
В воскресенье Хозяин сказал: «Съезди в город». Калитка, до которой она в прошлый раз не дошла, открылась, и ничего не случилось. Ничего - это было ощущение: лёгкость, как после снятого рюкзака. Под рёбрами было пусто и легко, и она уже умела читать эту пустоту как разрешение.
Хозяин назвал адрес, не объяснив зачем: улица, на которой Инга прожила пять лет. Шофёр высадил её на углу и остался ждать.
Пять лет по этой улице ходила женщина, смотревшая под ноги. Теперь по ней шла другая, и улица смотрела на неё. Мужчина с коляской забыл про коляску. Таксист на светофоре пропустил зелёный, и сзади ему погудели в три голоса, а он не услышал. Каждый взгляд ложился на кожу, как тёплая ладонь, и кожа, которая все эти месяцы только болела, вспоминала, что умеет и это. Первые сто метров Ингалит ждала, как всегда, что чей-нибудь взгляд вот-вот соскользнёт, - а взгляды не соскальзывали, не соскальзывали, не соскальзывали, и она шла сквозь них, как сквозь тёплый дождь. Она подтолкнула пальцем очки. Жест остался в руке, когда всё остальное ушло.
В кофейне на углу, где Инга по утрам брала капучино навынос, она села к окну и заказала кофе. Официант, мальчик лет двадцати, налил его мимо чашки и стоял, глядя на лужу и не видя её.
Лика сидела через два стола. Ингалит узнала её по шее и по привычке закладывать прядь за ухо: за год Лика не изменилась ни в одном жесте. С ней был мужчина, молодой, в кожаной куртке, и рассказывал что-то с таким жаром, что рисовал рукой в воздухе. Ингалит не прислушивалась. Она держала чашку обеими руками, когда мужчина замолчал на середине фразы.
Он не обернулся: это было ниже его достоинства. Он всего лишь сдвинул взгляд на два пальца вправо, за плечо Лики, и взгляд там остался. В эти два пальца поместилось всё, что Лика узнала о себе за полминуты.
Лика обернулась. Инга никогда не оборачивалась следом; у Лики не было навыка не оборачиваться. Она увидела высокую женщину в глубокой шляпе, в очках, с лицом цвета сильного загара, увидела, на что смотрят, и лицо
Записки Лилу. Часть 4. ?Ментоловые леденцы?