Потом он повёл её в кабинет. В коридоре копыта стучали по паркету, на ковре замолкли. В углу стояло что-то высокое, накрытое чёрным сукном. Хозяин взялся за край и потянул.
Сначала поразило. Не рога и не лицо - цвет. Женщина в зеркале была красной, как закрытые веки, когда смотришь на солнце: ровно, густо, до глубины, и чёрный атлас на этой красной зиял, как провал. Потом пропорции: бёдра, которые и раньше были широкими, стали ещё шире - и уходили вверх в такую тонкую талию, что её хотелось обхватить двумя ладонями; над талией поднималась грудь, огромная, налитая, вынесенная вперёд противовесом к копытам; а ноги были длинными так, как не бывает, и кончались двумя тёмными глянцевыми точками, и вся фигура от этого казалась поднявшейся на цыпочки навсегда. Тело было гладким, как полированное: от линии волос на лбу до копыт на нём не осталось ни одного волоска.
Потом испугало. Лицо было прекрасным - не красивым, а прекрасным, той степенью, при которой слово «красивое» становится обидным, - с высокими скулами и длинным, к вискам, разрезом глаз. Но вместо самих глаз под бровями светились два белых пятна, ровных, без зрачков, и по ним нельзя было понять, куда эта женщина смотрит, - и потому казалось, что на тебя. Над висками из кости поднимались два рога, тёмных, загнутых назад и вверх. Женщина в зеркале приоткрыла рот, и в нём блеснули белые хищные зубы, а между ними дрогнул раздвоенный язык.
И потом потянуло. Она шагнула к зеркалу, и копыта оставили в ворсе раздвоенные отпечатки. Внизу живота потяжелело и стало горячо - от самой себя; Голос разума попытался заметить, что это ненормально, но Голос тела засмеялся - впервые за много месяцев, - и разум умолк. Она подняла руку, красную и длинную, и коснулась стекла там, где в стекле было лицо. Женщина коснулась её с той стороны.
В зеркале за её плечом стоял Хозяин - ниже на полголовы. Впервые она смотрела на него сверху вниз, и это не изменило ничего.
Она смотрела и не могла отвести глаз. Фантазия сбылась с поправкой: первой, кто не мог отвести глаз, оказалась она сама.
— Встань на ромб, - сказал Хозяин.
Она встала в центр, и ворс вдавился под копытами. Он снял со стены договор, вынул его из рамы и вложил ей в руки: бумага стала суше и тоньше, подпись на ней потемнела до цвета ржавчины.
— Держи у груди.
Он достал из ящика стола камеру.
— Смотри в объектив.
Она смотрела двумя белыми пятнами. Вспышка не заметила разницы: белое ушло в белое.
Через час он перечеркнул на доске последнюю строку, положил на стол рядом два снимка и отступил на шаг - дал ей сравнить.
Это были две разные женщины.
Одна смотрела в камеру серыми глазами из-за толстых стёкол, держала лист обеими руками и краснела - даже на снимке было видно, как горят скулы. Вторая не смотрела никуда и смотрела на всех сразу. Совпадали лист у груди, чёрный атлас, ромб на ковре и маленький красный отпечаток на краю бумаги - один и тот же на обеих.
— Инга умерла, - сказал Хозяин. - Отныне ты, моя рабыня, будешь отзываться на имя Ингалит.
Он произнёс это немного пафосно, как произносят в кино. Но Инга давно жила в этом кино, и пафос стал в нём обычным освещением. И в ту же секунду она поняла, почему с первого дня в доме были завешены зеркала: с первого дня в доме был покойник.
Ингалит. Инга и Лилит, склеенные так, что шва не видно. Имя легло на раздвоенный
Матрешка