не изменилось. Изменились пальцы: они перестали вязать.
— Инга? - Он вгляделся и не нашёл. - Нет. Не...
— Инга умерла, - сказала она.
Это прозвучало немного пафосно, ровно так, как прозвучало у Хозяина, и она отметила про себя, что пафос ей идёт.
Он усмехнулся - привычной усмешкой верха, дежурной, как галстук, - и попытался отвести глаза: не подчиняться же так, посреди зала. Он искал в её лице зрачки, чтобы встретиться с ними и выиграть, а на их месте были два белых пятна. Взгляд, привыкший соскальзывать с лица на то, что можно связать, упёрся в них и встал. Колени у него согнулись раньше, чем он решил.
Он оказался на паркете, на коленях, в позе, которую сам придавал десяткам женщин, и все в зале видели, что он не понимает, как туда попал.
— Копыто, - сказала она.
Она выставила вперёд правое и перенесла вес на левое: старуха одобрила бы - стоять на одном копыте и не дрожать. Он наклонился. Она ощутила его губы не там, где они были, а выше, в голени, в кости, - глухо, как стук в дверь соседней квартиры. Он целовал так, как пьют: торопясь и боясь, что отнимут.
Она не сказала: «Смотри на меня». Она подцепила носком копыта его подбородок и подняла лицо. Он поднял глаза. И не смог их опустить.
Её накрыло. Не от копыта и не от его губ - от этого: от глаз, которые поднялись и застряли, от лица, которое хотело и не могло отвернуться. С четырнадцати лет она доводила эту секунду до совершенства в темноте, с очками на тумбочке, и теперь, стоя на одном копыте посреди зала, с чужим подбородком на носке, понимала, что в темноте недотягивала. Позвоночник держал вертикаль, как учила старуха. Дрогнуло только колено, опорное, левое. Никто не понял, что это.
Распорядитель вечера, молодая женщина с бритыми висками, подала плётку, не дожидаясь просьбы. Ингалит взяла её и посмотрела на Хозяина.
Он стоял у стойки со стаканом в руке. Он поставил стакан - тихий звук, и она услышала его через весь зал, - и в ту же секунду под рёбрами стало пусто и легко. Можно.
— Слово, - сказала она виртуозу. - Если понадобится остановиться.
— Янтарь, - сказал он в паркет.
Плётка легла в ладонь: десять хвостов из мягкой кожи. Держала такую она впервые, но знала её изнутри, и этого, как выяснилось, достаточно. Виртуоз снял рубашку сам, пока она придумывала, как это сказать. Первый удар вышел неловким: хвосты легли плашмя. Второй был лучше. Потом она поймала ритм и стала считать так, как когда-то считала под иглой: двадцать, двадцать один, двадцать два, - но теперь счёт принадлежал ей.
Спина шла от бледной к розовой, от розовой к красной. Она видела это впервые - сверху - и поняла, почему на неё смотрели прежние верхи: не из вежливости и не по долгу службы. От этого невозможно было оторваться.
Она остановилась за секунду до того, как он успел подумать «хватит». Эту секунду она знала телом, сама столько раз её ждала, и только потом заметила, что остановилась ровно так, как останавливался Хозяин. Она не нашла в этом ничего, кроме удовольствия.
Виртуоз лежал на паркете ничком и дышал, как после бега. Спина шла багровыми полосами, и он не пытался встать.
— Спасибо, - сказал он в паркет.
Про женщину под потолком вспомнили минут через двадцать. Она висела молча, лицом вниз, и смотрела на красную фигуру посреди зала. Ингалит узнала этот взгляд сразу - изнутри. Это был взгляд Инги. Рука поднялась к переносице, где больше не было
Еще один сон в летнюю ночь.