очков, и опустилась. Что делать с этим взглядом, Ингалит не знала и на всякий случай запомнила.
Хозяин не двинулся с места. Он смотрел на неё через зал, спокойно, как смотрел всегда. Когда она подошла, он сказал:
— Хорошо.
На этот раз она знала, про что. И тело, которое минуту назад хозяйничало в зале, затихло и подалось к нему.
Дома он проводил её до двери спальни. Выше колена его ладони не поднимались и теперь.
Ночью ей не спалось. Тело лежало тяжёлое и довольное, как после работы, а Голос разума смотрел в потолок и говорил коротко: Инга умерла. Чей тогда был взгляд? Ответить было некому: Голос тела уже спал.
* * *
Хозяин называл это «спустить с поводка». Выражение ей не нравилось.
Гость пришёл в четверг: друг Хозяина, грузный, седой, из тех мужчин, которые привыкли, что женщины подходят сами, а сказанное ими «да» - одолжение. «Ингалит, мой секретарь», - представил её Хозяин без тени улыбки. Гость знал, кто она на самом деле, и смотрел на неё как на дорогую машину: не купить, а оценить. За ужином он обращался к Хозяину и говорил о ней в третьем лице, пока она сидела напротив с бокалом, который держала за ножку двумя пальцами.
— Хорошая работа, - сказал он, не глядя на неё. - Кто делал?
На неё смотрели так, как смотрели прежние верхи, - как на работу. Она узнала этот взгляд и подождала.
Хозяин поставил стакан на скатерть. Тихий звук. Голос разума заметил, что желание, которое включается стуком стакана, нельзя считать вполне своим. Голос тела не интересовался, откуда оно пришло: оно пришло по команде, и оно было голодным.
Она встала и обошла стол. Подошла на расстояние, на котором женщины его круга обычно останавливались сами, и не остановилась. На переносицу - раз, два, три; на губы - четыре. На третьей секунде он потянулся отвести глаза, как охранник у ворот, но оказался покрепче охранника: продержался до пяти. Потом ещё секунду смотрел на её рот, потому что смотреть больше было некуда.
Она взяла его ладонь и положила себе на рёбра, ниже груди, туда, куда учила дышать старуха, и стала дышать. Он держал руку неподвижно и чувствовал, как рёбра расходятся под ней на вдохе, одно за другим, и как рука сама идёт вслед за ними. Она не сказала ни слова. Он ни о чём не спросил.
Дальше слов не понадобилось. Свет она не гасила. Он ни разу не посмотрел в окно.
Утром он не мог удержать чашку. Что она делала языком, он не смог бы пересказать, даже если бы захотел: ни в одном из человеческих языков для этого не нашлось глагола. Он звонил девять дней подряд. На десятый приехал сам, с цветами, и охранник у ворот, тот самый, что когда-то изучал носки собственных ботинок, изучал теперь носки гостя - с глубоким сочувствием.
Глава 4
К весне тело, которое она прежде знала по недостаткам, Ингалит знала по температуре.
Красная кожа держала тепло, как печная стена. Мужчины, трогавшие её в первый раз, отдёргивали руку, а потом возвращали - уже зная, что обожжёт. Градусник показывал тридцать шесть и шесть. Мужчины ему не верили. Лазер выжег на ней всё, что не было головой, и гладкая кожа читала воздух: сквозняк в коридоре она чувствовала затылком, лопатками, ягодицами, подколенными ямками, а солнечный луч на бедре - как чужую ладонь. Одежда стала мешать. Дома она ходила так, как ходят в раю до яблока: без одежды и без стыда.
Рога меняли баланс головы, и она научилась проходить в низкие двери боком, склонив шею, как склоняют её
Мой милый мальчик