лошади. Спала она теперь на боку: на спине мешали рога. В ванне копыта скользили по эмали, и в первый раз она села в воду так, что волна дошла до двери. На паркете копыта звенели, и лестница узнавала её первой. Раздвоенный язык умел то, чего не умел человеческий: каждый кончик двигался сам, и она тренировалась на ягодах, на ложке мёда, на стебле сельдерея, пока не научилась брать им виноградину так, чтобы не раздавить, и держать на весу, как держат на ладони птенца. Белые линзы в доме она не носила, только очки: в очках мир собирался в резкость, и серые глаза разглядывали красное тело так, как разглядывают дорогую вещь, которая неожиданно оказалась твоей.
Кожа требовала ухода, как требует любая кожа, но другого: утром миндальное масло, вечером крем, а дважды в неделю - тёплая ванна с содой и маслами, в которой она лежала по получасу, пока копыта и ногти не становились податливыми, а кожа не начинала пахнуть тёплым хлебом. Копыта были костью, а кость растёт. Раз в десять дней она садилась на низкую скамью, ставила копыто на колено, подтачивала его пилкой, снимала с краёв лишнее и полировала замшей до глянца: это был её любимый час, тихий и ничей. Ногти на руках она красила в чёрный, и чёрные ногти на красных пальцах выглядели как знаки на чужой карте.
Труднее всего оказались волосы - густые, тёмно-русые, до лопаток, единственное, что оставил на ней лазер. Среди них стояли рога, и первые недели расчёска застревала, шпильки не держались, а шляпа ложилась на рога, как на столбы. Она научилась делить волосы вокруг оснований на пробор, расчёсывать от кончиков вверх, обходя рога широкой щёткой, и мыть голову, наклонившись вперёд, чтобы вода не заливалась под основания: кожа там была ранимой и каждый день требовала спиртовой салфетки, как требовали когда-то места, где входили спицы. Первые месяцы салфеткой работал Хозяин, стоя у неё за спиной, и, кроме салфетки, её ничего не касалось. Потом он передал салфетки ей, и она поняла, что и это передача. Две косы по сторонам от рогов держали причёску лучше любых шпилек.
Желание, пришедшее на пятом месяце без повода, больше не ждало и повода. Оно приходило с поясницы, с внутренней стороны бёдер, с кончиков раздвоенного языка, которые сами собой касались нёба; просыпалось раньше неё и торопило, как голод. Она научилась читать его, как расписание приливов, и не бороться с ним.
Потом начались встречи по делу. Хозяин никогда не объяснял, чего хочет: он называл имя и должность, и она знала, что за ними стоит - тендер, лицензия, разрешение на землю, место в списке. Друзья, партнёры, нужные чиновники: он подкладывал её под тех, у кого было то, что нужно ему, и делал это так же ровно, как когда-то заводил ей ноги ключиком: по графику и не извиняясь.
Шлюхой она себя не считала: шлюха берёт плату и уходит по часам, а Ингалит не брала ничего и оставалась в них надолго. Деньги были его. Власть была её - до следующего стука стакана.
* * *
Первым был заместитель начальника управления, ведавшего разрешениями на землю. Ему было сорок девять, у него были жена, дача и привычка не нарушать правил; на его столе семь месяцев лежала бумага, без которой Хозяину нельзя было двигаться дальше. Он боялся собственного желания больше, чем проверки: не потому, что оно было сильным, а потому, что это было единственное, чем он не умел управлять.
Ингалит готовила встречу так, как готовят спектакль. Для него она выбрала арендованный на ночь особняк,
Эта история произошла со мной когда мне было 14 лет .