чёрный мрамор, шёлк цвета старой крови, сандал и ни одного зеркала: такие, как он, боятся увидеть себя в минуту, когда перестают быть собой. Свет она оставила в семи свечах. Вместо музыки включила запись дождя - не ливня, а того, который идёт всю ночь и не мешает думать.
Он пришёл, как приходят на допрос: в пальто, с портфелем.
— Я ненадолго, - сказал он с порога. - У меня в девять совещание.
Она вышла к нему в первом покрывале.
Покрывал было семь, от белого, цвета слоновой кости, до чёрного, и каждое пахло по-своему: ладаном, мёдом, мускусом, мокрой землёй, железом, дымом, ничем. Она не снимала их, она выходила из них, одно за другим, как выходят из слоёв сна, и каждое, падая, касалось его: лица, шеи, груди. Копыта били по мрамору ровно, как сердце в покое, и его сердце, слыша их, подстроилось само. Через пять минут его дыхание шло в её такт. Через десять он не смог бы сказать, где в комнате часы. Белые линзы смотрели на него не мигая. Куда именно, он не знал; она и сама видела его лицо пятном.
Когда упало последнее покрывало, она встала перед ним такой, какой её сделали: красной, гладкой, горячей, без единого волоса, с тёмными сосками, которые от жара его взгляда сжались до боли. Он не двигался. Она опустилась на колени и расстегнула ему брюки - он не сопротивлялся, как не сопротивляются во сне. Член у него стоял крупный, тёмный от прилива крови, и вздрагивал от каждого её выдоха на кожу. Она взяла его в рот. Раздвоенный язык работал так, как человеческий работать не может: один кончик обвивал уздечку, другой скользил по стволу, и каждый двигался сам, и нервы, привыкшие к одному языку, получали два. Он вскрикнул и схватился за её рога. Она подняла белые глаза и остановилась за секунду до того, как он успел подумать «сейчас». Он подумал «пожалуйста».
Она останавливалась так ещё трижды. Когда он начал бормотать - про жену, про совещание, про то, что так нельзя, - она села на него верхом. Копыта для такой позы не годились; она упёрла их в край ложа и приняла вес бёдрами. Он вошёл в неё одним движением, и она почувствовала, как её тело смыкается и разжимается вокруг него ровно так, как ей хотелось, - волной, от низа живота к горлу.
— Смотри, - сказала она.
Он открыл глаза. Она двигалась над ним не торопясь, подчиняя его ритм своему, и красный жар шёл по её груди, шее, лицу, к рогам, и она не зажмурилась: пусть видит. Сбилось только дыхание - на один вдох, - и копыто соскользнуло с края ложа. Он кончил следом, без звука, открыв рот, как человек, которого ударили под дых.
Потом, в темноте, она положила клыки ему на горло. Не прокусила - положила, как кладут нож на скатерть. Пульс бился о её зубы быстро и неровно.
— Не бойся, - сказала она.
Он не мог решить, любит он её или умирает, - она слышала это по пульсу.
Утром она докладывала Хозяину. Пока она говорила, она попробовала на нём счёт: на переносицу - раз, два, три; на губы - четыре. Он слушал и смотрел, как смотрел всегда. На семи её взгляд уже лежал на его руках, и когда он туда сполз, она не заметила.
Через три дня бумага, пролежавшая семь месяцев, была подписана. Он позвонил ей сам, не Хозяину, и спросил, что нужно ещё.
* * *
Хирург был другим. Он сделал её и потому не мог видеть иначе, чем
в театре